Последнее обновление: 01.01.2017 в 20:10
Подпишись на RSS
rss Подпишитесь на RSS, чтобы всегда быть в курсе событий.

Комментарии

Присоединяйтесь к обсуждению
  • благоустроитель: За статью премного благодарен, все по делу, достаточно много кто это использует
  • бобр: Было бы интересно узнать поподробнее
  • Интерны 2014: когда-нибудь увижу нечто подобное и на своем блоге
  • стилист: Спасибо за статью оказалась очень полезной.
  • необычный: полностью поддерживаю, такие же мысли были.

Кутішенко В.П. Вікова та педагогічна психологія (курс лекцій): Навчальний посібник. — К.: Центр учбової літератури, 2010. — 128 с. Поделиться в соц. сетях Нравится

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

1 Февраль 2013 · Різне

Дьоміна Г.А. Вікова і педагогічна психологія: Методичні рекомендації для практичних занять, індивідуально-самостійної роботи, модульного контролю знань студентів. – К.: НПУ імені М.П. Драгоманова, 2015. – 56 с. Поделиться в соц. сетях Нравится

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

11 Декабрь 2013

Воспитателю о психологии и психогигиене общения (анатомия диалога) (Добрович А.Б.)

Добрович А.Б. Воспитателю о психологии и психогигиене общения: Книга для учителей и родителей. – М., 1987. – С.66-117 (анатомия диалога).

АНАТОМИЯ ДИАЛОГА

ВВЕДЕНИЕ

На вопрос «Когда человека можно застать вне общения?»  напрашивается ответ: «Во сне», но и он неверен. По современным представлениям, сон имеет две фазы: в одной из них, называемой «быстрым сном», наблюдаются быстрые движения глаз. Это  связано с яркими сновидениями, а в сновидениях человек  воспринимает себя участником каких-то событий и с кем-то, в  субъективном плане, взаимодействует, т. е. общается. И лишь в фазе  «медленного сна» (глаза почти не двигаются; сновидение, возможно, есть, но события в нем не развертываются) человек, кажется, прерывает субъективный процесс коммуникации. Однако сказать об этом наверняка никто из исследователей не решится. В самом деле, то интрапсихическое (внутрипсихическое) общение, которое  происходит, когда человек спит, есть, по существу, контакт субъекта с его прошлым опытом. На каком же основании мы могли бы  утверждать, что этот контакт разрывается в определенной стадии сна? Или даже в обморочном состоянии?

Контакт с собственным прошлым опытом — это для субъекта продолжение контакта с реальностью. Но только с реальностью не сиюминутной, а отставленной, запечатленной в памяти, и к тому же субъективной, пропущенной через индивидуальный «фильтр». Этот «фильтр» пропускает внутрь (а затем отбирает при контакте субъекта с собственным прошлым опытом) те образы,  которые наиболее значимы для субъекта, т. е. глубоко задевают его  эмоционально. Вот почему наши насыщенные причудливыми событиями сновидения будят в нас столько эмоций. Вскоре после  пробуждения мы, еще помня сюжет сна, подчас диву даемся: чем эта  фантасмагория могла так потрясать нас?..

В удивительном «партнерстве» — субъект и его прошлый опыт — есть уровень контакта, когда прошлый опыт, так сказать, субъективирован, или персонифицирован: он обретает ту же форму, что и наше собственное <Я>» т. е. выступает в виде персонажей сновидения (нам снятся и знакомые, и совершенно незнакомые люди). За этим феноменом, думается, выступает наша постоянная готовность к общению с реальным партнером — таким же, как мы, живым и мыслящим существом. На этом уровне контакта мы, следовательно, наделяем собственный прошлый опыт приметами «другой личности».

Возможно, в этом состоит отгадка религиозных озарений,  описанных многими людьми прошлого, пережившими озарение во сне, когда им «явился бог» и сказал то-то и то-то. Такие озарения  случались с некоторыми и наяву; однако это происходило в особых состояниях сознания, стоящих ближе ко сну, чем к бодрствованию. У иных эти состояния явно носили болезненный отпечаток  (истерический или эпилептический «транс»). В некоторых древних  культурах разработаны сложные приемы искусственного вхождения в своеобразный транс, дабы ощутить с контакт с божеством». Иными словами, это как бы тень самого «Я» человека, отбрасываемая на глубинные пласты его собственного прошлого опыта 1. По-видимому, даже в «медленном» сне или в обморочном состоянии контакт  субъекта с его прошлым опытом не утрачивается полностью, но лишь теряет характер партнерства «Я» с «другим Я».

1 Советский психолог В. И. Лебедев (написавший в соавторстве с Ю. А.  Гагариным книгу «Психология и космос») в связи с данной темой пишет: «В  условиях одиночества (в частности.— Ред.) перестают воздействовать  социальные коррекции других людей в форме похвалы н порицания, подбадривания и утешения и т. д. Мысль же, выраженная вслух или записанная, обретает  характер определенного отчуждения. Она звучит, будто высказанная кем-то другим, который проник в наши переживания в нашел слова одобрения н порицания… «Другие» как бы живут постоянно в нашем духовном мире. Каждый из нас, каким бы индивидуалистом он нн был, как бы ни казался себе одиноким и  независимым, неминуемо наполнен целой вселенной «других». Если в обычных уеловнях «погруженные» в психическое пространство «другие» остаются внутренним переживанием, то в условиях одиночества (в эксперименте в сурдокамере.— Ред.) они начинают проецироваться во внешнее пространство… Образы, спроецированные вовне, в психологии носят название эйдетических (от греч. «эйдос» — образ)  представлений… Появление «видений» и «голосов» вовсе не обязательно связано с религиозными переживаниями. Многие писатели и художники, рассказывая о  природе художественного творчества н образного мышления, часто ссылаются па то, что образы возникают в ходе работы как бы независимо от их сознания…  Современная психология показывяет, как механизм взаимоотношений человека с  погруженными в его психический мир’ «другими» религия мистифицировала в  процесс общения с богом» (Чей голос слышала Жанна д’Арк? — Молодой  коммунист.- 1984.- № 12,— С 65, 63, 69).— Прим. ред.

Итак, контакт «Я» с «другим Я», реальным или  воображаемым, т. е. слепленным из той информации, которая хранится в субъективном прошлом опыте,— это почти постоянная работа  человеческой психики. Ежесекундная готовность к контакту  составляет важную особенность человеческой психики. «Быть в  сознании», «мыслить» означает жить в режиме диалога. При этом  человек как участник диалога непрерывно обязан считаться с  изменчивой ситуацией, с собственными интуитивными ожиданиями, возникающими при прогнозировании того, как ситуация данной минуты развернется в следующую минуту. Он должен следовать также  ожиданиям, которые предъявляются им самому себе при том или ином изменении ситуации. Вдобавок если он находится в контакте с реальным партнером, он учитывает ожидания этого конкретного лица. А если контакт протекает на глазах у некоей человеческой группы, он обязан считаться и с групповыми ожиданиями. В его ожиданиях к себе самому, в ожиданиях, предъявляемых ему  партнером и группой,— во всем этом сконцентрированы, по существу, ожидания общества к поведению человека при такой-то ситуации.

Вот сколь сложна коммуникативная деятельность человека,— деятельность, пронизывающая все прочие формы его активности и даже такие формы его видимой пассивности, как сон со  сновидениями.

Для анализа этой деятельности психологам приходится  оперировать сложными и не всегда точными понятиями, порой более  метафорическими, чем научными. Можно, конечно, избежать подобных метафорических «ходов», но при этом нам не ворваться вглубь реально происходящего. Более того, при этом мы останемся у порога психологии, боясь распахнуть дверь, поскольку у нас нет еще способа строго описать то, что должно открыться за нею. При такой выжидательной позиции ученому остается работать на уровне нейрофизиологии: здесь хоть кое-что можно описывать  строгими терминами. Но содержательная сторона этих описаний будет невероятно далека от того, что действительно происходит в  человеческой психике, и от того, о чем любой из нас готов  свидетельствовать на основании своего внутреннего опыта. Поэтому  попытаемся распахнуть дверь…

 ПОЗИЦИИ ПАРТНЕРОВ В КОНТАКТЕ

 На скамье парка, развернув газету, сидит человек, К нему подсаживается другой, он утирает платком вспотевшее лицо.  Некоторое время все это выглядит так, как если бы оба находились на разных скамьях: поведение одного ни на йоту не связано с поведением другого. Может быть, так оно и есть: утиравший лицо перевел дух и пошел своим путем. Но если он сидит на скамье хотя бы минуту, то изолированность наших персонажей друг от друга только кажущаяся.

Тот, кто с газетой (назовем его А), просто не может не скосить глаза на незнакомца с платком (назовем его Б). Здесь срабатывают, по меньшей мере, два навыка: ориентировки (всякое изменение ситуации должно быть воспринято и учтено с точки зрения его  значимости для субъекта) и самосохранения, (надо удостовериться, что не происходит ничего опасного: например, что подсевший не  развязный пьянчуга, не хулиган, ищущий «приключений»).

Что касается Б, то еще до того, как сесть на скамью, он, может быть, сам того не заметив, сверился со своими навыками, и они подсказали ему: «Человек как человек. Ничего неожиданного или опасного не предвидится». Иначе наш Б поискал бы другую скамейку! А поскольку он сел на эту и продолжает сидеть, что-то побуждает и его незаметно скашивать глаза на соседа. Возможно, что-то побудит его даже заговорить. Но это побуждение Б, еще не реализовавшись в речи, перехватывается соседом: А делает, например, вид, что целиком ушел в чтение и, так сказать, не  приветствует чью-либо попытку ему помешать. Б, со своей стороны,  принимает к сведению либо игнорирует эти знаки нежелательности контакта для А. В последнем случае не исключен обмен репликами, который может развернуться в длинный диалог, а может пресечься в первые же секунды.

Так А и Б становятся партнерами контакта. По  существу, контакт начался до разговора, оставаясь некоторое время внеречевым («невербальным»). Любой знакообмен между двумя  существами, влияющий на их поведение, уже контакт. Выдающийся немецкий психолог К. Бюлер определял контакт как «взаимную направленность» партнеров и «процесс согласованных соизменсний» их поведения. Единицей такого процесса можно считать обмен коммуникативных «посылов», или «коммуникатов»: знак на знак — от А к Б и обратно. В психологической литературе этот обмен (слов или умолчаний, взглядов или отворачиваний друг от друга) называют еще «трансакцией». Так что любой контакт, включая самый продолжительный диалог, формально обозначается как  серия трансакций.

Чтобы понять, какие виды информации обмениваются в  трансакциях между А и Б, почему и для чего это происходит и к  каким частным и общим результатам это ведет, надо всерьез  углубиться в происходящее, проходя его слой за слоем и отыскивая, насколько удастся, универсальные закономерности контакта. Это мы попытаемся сделать на последующих страницах. Но уже в первомприближении к объекту нашего анализа бросается в глаза вот что: каждый из партнеров может занимать в контакте одну из  четырех ролевых позиций. Первую назовем «позицией неучастия». Вас не заметили и не услышали. Точнее, притворились, что не  замечают и не слышат. Ведь знаки, которые мы намеренно подаем, занимая такую позицию, тоже есть коммуникаты.

Три остальные позиции четко осмыслены видным советским теоретиком театра П. М. Ершовым (он определил их,  размышляя о феноменах взаимодействия актеров на сцене). Это «пристройка сверху», «пристройка снизу» и «пристройка рядом».

«Пристройка сверху» иногда угадывается в самой «позиции  неучастия». Партнер А, скажем, не просто углубился в газету, но игрой мимической мускулатуры еще и дал понять партнеру Б:  ходят тут, дескать, всякие, мешают отдыхать… Партнер Б пристройку сверху продемонстрировал бы так (мимикой, взглядом):  рассядутся, мол, некоторые, а другим места нет…

«Пристройка снизу» со стороны партнера А могла бы выглядеть так: пугливо-заискивающий взгляд на садящегося незнакомца, суетливо-предупредительное отодвигание своих расставленных колен и растопыренных рук, держащих газету… Со стороны же  партнера Б это может иметь следующий вид: мимикой и всем телом он показывает сидящему с газетой: «Не извольте беспокоиться, я так, на минутку, я с краешку посижу».

Если партнеры пристраиваются друг к другу «рядом», то А без какого-либо специального выражения лица (стандартная  вежливость, приветливость) чуть подвинется, а Б со сходной миной, не пытаясь развалиться на скамье, займет имеющееся место.

Будь у нас возможность скрытой камерой тысячекратно снять подобную ситуацию (А читает, Б подсаживается), мы, наверно, убедились бы, до какой степени избираемая ролевая позиция, или «пристройка», свидетельствует об особенностях характера  человека. Многое здесь происходит бессознательно, не контролируется субъектом. Кто-то и бровью не поведет, чтобы садящемуся было удобнее расположиться… Кто-то, усаживаясь, с маху плюхнется на скамью, и видно: его нимало не беспокоит, стеснил ли он  другого… Потому-то и заинтересовали П. М. Ершова «пристройки», что за ними просвечивает характер, воплощаемый актером на сцене.

Иначе, но довольно похоже подошел к позициям контакта  американский психотерапевт Э. Берне. С его точки зрения, в каждом человеке существует три «Я»: Дитя (зависимое, подчиняемое и безответственное существо); Родитель (напротив, независимый, неподчиняемый и берущий ответственность на себя) и Взрослый (умеющий считаться с ситуацией, понимать интересы других и распределять ответственность между собой и ими). «Я» в виде Дитяти у человека, понятно, возникает и разрабатывается в  детстве; в том же возрасте, за счет подражания старшим и желания быть на их месте, формируется «родительское Я»; что касается «Я» в форме Взрослого, то оно складывается долго, порой  десятилетиями, за счет жизненного опыта субъекта и накопления у него того, что называют житейской мудростью.

И вот, выступая в позиции Дитяти, человек выглядит  подчиняемым и неуверенным в себе («пристройка снизу», по Ершову); в позиции Родителя — самоуверенно-агрессивным («сверху»); в  позиции Взрослого—корректным и сдержанным («рядом»). Тогда различие в характерах, о чем только что говорилось, можно в  первом приближении описать и так: кому в какой позиции больше свойственно выступать — в детской, родительской или взрослой?

Как видим, ролевая позиция, занимаемая одним из партнеров контакта, в высшей степени информативна для другого. Может еще ничего не быть произнесено, а процесс «соизменений»  поведения уже начался. И они — если отвлечься от обобщенного  определения немецкого психолога К. Бюлера — далеко не во всех  случаях «согласованы».

Согласованы они лишь тогда, когда один из партнеров готов принять позицию, определенную для него другим партнером. Представим себе, что взрослый человек обращается к своему сослуживцу с предложением подшутить над их коллегой, когда тот вернется в комнату; сослуживец охотно соглашается участвовать в проделке. Это типичная трансакция «Дитя-Дитя», наблюдается пристройка партнера с рядом». Но сослуживец может пожать плечами: зачем, мол, это, вдруг человек обидится? И тогда перед нами трансакция «Дитя-Взрослый»: партнер не принял предложенной ему детской позиции и пристроился «сверху». А инициатору предполагавшейся шалости становится, по меньшей мере, не по себе. Сослуживец может ответить и более круто, например: сСтыдитесь, вы же на работе!» Он выступает тем самым с родительской позиции, хотя от него ожидалось принятие детской. В этом случае его игривому собеседнику придется унять почти неизбежную вспышку  раздражения, которая побуждает его парировать, например, так:  «Подумаешь, праведник выискался!»

Вот педагог обращается к школьнику, предпринимая обычную в таких случаях «пристройку сверху»: это трансакция «Родитель- Дитя» или «Взрослый-Дитя». Школьнику и в голову не придет протестовать против предполагаемой для него детской позиции; он пристраивается «снизу». Но тот же педагог, обращаясь в  подобном тоне на улице к незнакомым юноше или девушке, рискует встретить отпор — хотя бы потому, что с подросткового возраста и далее любому субъекту кажется крайне важным, чтобы его  больше не считали ребенком!..

Деловая женщина (равноправный коллега или даже  начальник мужчины) может тем не менее сказать ему в конце рабочего дня: «Пожалуйста, проводите меня до метро; сегодня очень  скользко, а я, как на грех, на высоких каблуках». Это обращение Дитяти к Взрослому, а может быть (в зависимости от интонации), и к  Родителю. Воспитанный мужчина без колебаний примет предложенную ему позицию; трансакция носит согласованный характер. Но если наша дама прибегает к заискиванию и сюсюканью перед  коллегой-мужчиной с целью переложить на него свои деловые обязанности, навесить на него ответственность за свои промахи или с лукавой целью извлечь из контакта выгоду для себя, а его поставить в проигрышное положение,— мужчина, улавливающий это, займет позицию Родителя: только не покровительствующего, а  отчитывающего. Более хладнокровный и расчетливый мужчина скорее  займет позицию Взрослого, однако не спешащего оказывать помощь ближним, а умеющего однозначно, но не обижая, отказать  другому Взрослому.

Пожилой человек говорит своему ровеснику: «И до чего же распустились нынче молодые люди!» Это представляется ему как «пристройка рядом», поскольку он ожидает, что и партнер  выступит в позиции Родителя. А партнер вдруг отвечает: «Полноте, о нас в юности старики говорили то же самое». И инициатор  беседы задет. Потому что, взамен ожидаемого, состоялась  трансакция Родитель-Взрослый. Если же партнер ответит: «Перестаньте ворчать, на себя бы лучше поглядели», значит, он не только не спристроился рядом», но еще спристраивается сверху», обращаясь с партнером как Родитель и ставя того в позицию Дитяти. Здесь наш инициатор беседы может почувствовать себя просто  взбешенным.

Автору этих строк не раз доводилось проводить «вечера  общения» с молодежной аудиторией. Среди этюдов, разыгрываемых на подобных занятиях, внимание собравшихся привлекает,  например, такая игра. Человек садится на скамью и около себя ставит на сиденье портфель, так что место рядом с ним оказывается  занятым. Объявляется, что это — сцена в заполненном вагоне метро. Любому из желающих предлагают добиться, чтобы человек  освободил занятое портфелем место (самому сидящему дается на ухо инструкция: «уступить только в том случае, если захочется»).

Поразительно, но факт: примерно семеро из десяти охотников «очистить место» (а охотников всегда более чем достаточно)  выступают при этом в позиции Родителя, обращающегося к детям,— корят, требуют, угрожают и даже… без лишних слов сбрасывают чужой портфель! Они почему-то убеждены, что человек, занявший сиденье своим портфелем, непременно наглец, которого следует поучить (если не проучить). Никому из них не приходит в голову, что этот человек мог, например, сесть и поставить рядом портфель на конечной станции, когда вагон был полупустым. А потом  задумался о своем или, усталый, «отключился» от ситуации, и ему невдомек, что он выглядит на глазах людей прямо-таки  захватчиком… Понятно, что получивший специальную инструкцию  «человек с портфелем» не горит, что называется, желанием принять позицию нашкодившего ребенка и, выступая с «родительской» же позиции, эффектно огрызается под хохот аудитории.

Двум-трем из десяти охотников освободить место обычно  кажется, что они добьются успеха, выступая в позиции Дитяти, т. е. «пристраиваясь снизу». Они заискивающе просят,  изображают хромых, бьют на жалость или прибегают к неумному шутовству («Ты что — не узнал меня? Привет! Мы же в Красноярске в одной гостинице жили!» На что наш неуступчивый: «Обознались! Я в Красноярске сроду не был». И молчок…). Заняв эту позицию,  места добивается разве что симпатичная девушка…

Почему-то немногие понимают, что здесь нужна трансакция «Взрослый-Взрослый». Но и понимая это, не всякий умеет быть в позиции Взрослого. Например, шутливо (непременно шутливо, а не гневно) спросить: «Вы не возражаете, если я тоже сяду?» Если владелец портфеля ответит «возражаю» или «ничего, постоишь», то вы действительно столкнулись с человеком редкостной  наглости, и лишь теперь есть смысл подумать о мерах, которые придется к нему применить.

Шутка, сопровождаемая безобидной улыбкой, без тени  сарказма, дает партнеру понять примерно следующее: «С кем не  случается! Может, и я в иных случаях перестаю думать о других. Но я воспринимаю вас как приличного человека, с которым можно  поладить, и думаю, не ошибся». Ироническое отношение к неправоте и эгоизму другого, как и к собственным недостаткам,— это вообще один из отчетливых знаков «взрослой» позиции.

Знаки (коммуникаты), выражающие ролевую позицию  партнера, бывают явными, а бывают и скрытыми. Вообразим, что  опытный врач обращается к пациенту в позиции Взрослого, апеллируя к такой же позиции собеседника. Это явное. А вот скрытое: тон, выражение лица, манера спрашивать и перебивать — все это у нашего врача выходит, что ни говорите, «по-родительски» и  рассчитано на позицию Дитяти, занятую пациентом… чему пациент в глубине души рад, так как страх и беспомощность в связи с  болезнью делают каждого немного ребенком, нуждающимся в  покровительстве. Так что позиции партнеров здесь и на скрытом уровне вполне согласованы.

А теперь представим себе жену, спрашивающую мужа: когда он собирается отремонтировать испорченную дверь? На уровне словесной (вербальной) трансакции это вопрос Взрослого,  адресованный Взрослому. Но в то же время знаки, подаваемые женой на невербальном уровне (интонация, мимика), свидетельствуют о занятии ею иной позиции, «пристройке сверху», как если бы она была Родительницей, которая всегда права, а он — непослушным и расхлябанным Дитятей. Это, как правило, ведет не к тому, что муж изъявляет готовность заняться дверью, а к тому, что он дает вспышку раздражения. Выступая в детской позиции, он ответит: «Что ты придираешься, не знаешь, как я был занят?» Выступая же, в свой черед, в позиции Родителя, дабы самому пристроиться «сверху», он скажет что-нибудь в таком роде: «А ты помалкивай, своими делами займись, не тебе указывать» и т. п. Большая часть супружеских, да и вообще семейных ссор связана с подобными ошибками в выборе позиции контакта.

Один немолодой человек, делясь перипетиями своей семейной жизни, как-то сообщил собеседнику, что он нашел лучший вариант ответа жене, когда она подобным образом провоцирует у него вспышку раздражения. Этот ответ: «Дорогая, по-моему, ты  немного преувеличиваешь». Дальше остается лишь спокойно  перетерпеть шквал ответных реплик и можно перейти к разговору по существу. Возможно, умение занять «взрослую» позицию в  партнерстве и твердо придерживаться ее составляет один из секретов древнейшего искусства дипломатии.

Когда ролевые позиции партнеров согласованы, их  трансакция доставляет обоим чувство удовлетворения. Если  положительная эмоция заранее «упакована» в коммуникат на радость партнеру, то такой коммуникат Э. Берне называет «поглаживание м». Так что при согласованности позиций, о чем бы ни говорили  собеседники, у них идет обмен поглаживаниями. Лишение ответного поглаживания уже задевает человека; если же, вопреки его  ожиданиям, к нему еще и пристраиваются «сверху», это вызывает гнев. Коммуникат с сначинкой», провоцирующий отрицательную  реакцию партнера, будем, в духе Берне, называть « у к о л о м».

Теперь мы видим, насколько многообразно содержание  контакта всего лишь с точки зрения ролевых позиций партнеров. И какое значение для последующего диалога может иметь правильно или неправильно выбранная «пристройка»! То, какую позицию мы займем в контакте, сразу же определяет и круг психологических ролей, которые нам предстоит исполнить.

 ЧТО ЗНАЧИТ «ИСПОЛНЯТЬ РОЛИ»?

(ОБСУЖДЕНИЕ)

 П е д а г о г: В этой теме давно хотелось разобраться.  Авторы, затрагивающие ее, охотно ссылаются на Шекспира: «Весь мир театр. В нем женщины, мужчины — все актеры» и т. д. Но вчитываясь в Шекспира, улавливаешь в этом отрывке, прежде всего, горькое и ироническое иносказание. Таков художественный прием, призванный подчеркнуть единообразие человеческих судеб. Между тем социальные психологи рассуждают о ролях не в  порядке иносказания, а как о научно наблюдаемом факте. И возникает вопрос: неужто мы, люди, действительно все время что-то «изображаем»? Бываем ли мы в таком случае хоть когда-нибудь  искренними? Тут явно что-то не так — требуется уточнить понятие «роли».

П с и х о т е р а п е в т: Вопрос очень кстати. Позвольте  поделиться своими соображениями на этот счет.

Понятие роли действительно ассоциируется в нашем  представлении с театром. Играть роль — значит лицедействовать,  притворяться, изображать из себя не того, кто ты есть на самом деле… Вряд ли с этим согласится хоть один профессиональный актер.

Конечно, актерская роль — это построение поведения на  сцене в соответствии с тем, чего от тебя ждут. Автор пьесы  предписывает актеру в данной роли говорить то-то и делать то-то; «отсебятина» в серьезном театре не принята. Если ты в роли весельчака, изволь веселиться, каковы бы ни были горести твоей жизни вне сцены. Режиссер ожидает от актера, что тот будет говорить и  действовать на сцене именно так, как было с немалыми трудами  найдено на репетициях. Это, однако, было найдено, а не навязано в приказном порядке. У актера ведь есть своя концепция  персонажа, которую ему предстоит играть. Актеру надо  перевоплотиться в этого персонажа; иными словами, он должен до глубины души прочувствовать его (скак если бы я был им») и с е б я (скак если бы он был мной»). Бывает и так, что актерская  концепция персонажа не согласуется с общим замыслом режиссера;  тогда либо оба найдут компромиссное решение, либо на эту роль режиссер возьмет другого. Но при построении роли нельзя  сбрасывать со счетов те ожидания, которые актер предъявляет к самому себе. И в этом смысле просто невозможно сыграть стого, кто ты не есть на самом деле». Раз перевоплотился, скажем, в Яго, то ты уже в какой-то мере и есть Яго. Считаться надо и с ожиданиями партнеров-актеров. Наконец, существуют ожидания зрительного зала, которые актер своей игрой искусно возбудил и которые он теперь постарается не обмануть…

Подчеркнем: актерская роль — это поведение, согласованное с ожиданиями пьесы, режиссера, самого актера, его партнеров и зрителей.

В жизни любому человеку иной раз приходится в какой-то мере актерствовать. Скажем, в ситуации наподобие той, которая была задана в этюде «человек с портфелем». Не так просто, будучи усталым и раздраженным, придать лицу приветливо-шутливое  выражение, а тону — ту легкость, которая должна сопровождать вопрос: «Вы не возражаете, если я тоже сяду?» Не каждому удастся и должным образом подать в ответ на раздраженное обращение жены реплику: «Дорогая, по-моему, ты немного преувеличиваешь». Не до актерства мужу, если он сам взвинчен и полон  накопившихся обид. А между тем умение вовремя сыграть актерскую роль в жизни весьма полезно, подчас даже необходимо, чтобы  «разрядить страсти». И современные психологи на специальных  групповых занятиях учат желающих среди прочего и этому: навыку свободно и живо играть актерские роли.

Однако все мы и без такого тренинга непрерывно играем  роли. Только не актерские, а психологические. Понятие «психологической роли» можно раскрыть так: это опять-таки построение поведения в соответствии с тем, чего от тебя ждут. (Вот почему и тщательной работе актера, и незапланированному, спонтанному поведению любого из нас в контактах присваивается одно и то же название — исполнение роли.)

«Пьеса» исполнителя психологической роли — это реальная с и т у а ц и я, насколько он ее схватывает своим сознанием н  подсознанием. Человек нормальных умственных способностей и в  трезвом состоянии вряд ли пойдет по улице вприсядку (даже если хочется). По какой такой «пьесе» этого ему не полагается делать?.. По ситуации, предписывающей всем нам «прямохождение» в  общественных местах. В другой ситуации — скажем, во время  карнавала — можно «по пьесе» и на руках пройтись!

«Режиссер» исполнителя психологической роли — это  воспитатели, начиная с родителей в детстве и кончая авторитетными для него представителями его сегодняшнего окружения. Мальчик перенимает замашки отца; повзрослев — словечки и манеры своих приятелей либо нравящихся ему людей. Девочка непроизвольно подражает матери; повзрослев — авторитетным для нее подругам. Наблюдая за вторично женившимся мужчиной, которого вы  знали в его первом браке, нетрудно убедиться, как изменил его  второй брак: и не только в смысле внешности, одежды, но и во всем, что касается тона, взгляда, манеры шутить, да и самого  образа мысли.

Всегда на месте и «сорежиссер» — это сам человек, который, как и ситуация, как и «режиссеры», предъявляет определенные требования к смыслу и стилю своего поведения. Считающий себя храбрецом не позволит себе так уж сразу податься в кусты;  женщина, уверенная в своей очаровательности, должна быть  выведена из себя, чтобы перейти в тон агрессивной рыночной торговки.

Есть и «публика», которую может представлять всего один собеседник. Впрочем, сомнительно, чтобы человек, обращаясь к  другому человеку, адресовался всего лишь к одному собеседнику; нам свойственно в таких случаях воображать себе более широкую аудиторию — обобщенно говоря, человечество либо достойных  представителей оного, готовых со всем вниманием выслушать нас. Над этим можно иронизировать, но это неустранимо, поскольку задано природой самого языка и самой «процедурой» речевого высказывания. Воображаемые партнеры, разумеется, разные облики все того же «сорежиссера». Но есть и реальный партнер,  собеседник, чьи ожидания человек схватывает и сознательно и  бессознательно. Он согласует свое поведение с этими ожиданиями хотя бы в негативном смысле, хотя бы не собираясь им следовать. Так, по-моему, можно представить себе исполнение психологической роли.

П с и х о л о г: Должен заметить вам, что в социальной  психологии такое понятие отсутствует. Принят термин «социальная роль», и существует его общепризнанное определение: «Под ролью понимается функция, нормативно одобренный образ жизни, поведения,  ожидаемый от каждого, занимающего данную позицию» (Кон И. С.  Социология личности. — М., 1967.— С. 23). Есть ли необходимость вводить новый термин?

П с и х о т е р а п е в т: Дело не в термине. По своему содержанию «социальная роль» и используемое мною понятие  «психологическая роль», как нетрудно видеть, совпадают. Я бы даже сказал так: нет социальной роли, которая с точки зрения конкретных  действий ее исполнителя не была бы психологической. И нет  психологической роли, которая в смысле ее происхождения и назначения не была бы социальной. С учетом этого я тем не менее предпочитаю  говорить о ролях психологических, поскольку в центре моих  рассуждений не общество и даже не микросреда человека с их  нормативами, а сам субъект, который учитывает и реализует «ожидаемое от него» в своем поведении.

При таком подходе к делу естественно поставить вопрос о разновидностях ролевого поведения — о тех его формах,  которые, в принципе, используются каждым из нас в наших контактах. В первом приближении можно указать на следующие четыре таких разновидности: это формальная роль, внутригрупповая роль,  межличностная роль и индивидуальная роль. Рассмотрим их  подробнее.

Формальная роль. Каждый из нас выполняет множество  социальных функций; мы делаем это как нечто само собой  разумеющееся, не задумываясь. (Задумываться на этот счет нас вынуждают лишь время от времени возникающие трения с окружающими, и тогда мы готовы горячо дискутировать: кому и как положено свои функции выполнять.)

Возьмем в качестве примера женщину средних лет, педагога. Быть педагогом — ее основная социальная функция в школе; ту же функцию она продолжает выполнять, проверяя вечерами тетради или навещая после работы своих учеников на дому. Другая ее  социальная функция, если она завуч, директор школы,— руководить коллегами и согласовывать реальный учебный процесс с общими педагогическими требованиями. Третья социальная функция —  выполнение взятой на себя общественной работы; четвертая — быть хозяйкой дома; пятая — быть матерью детей; шестая —- быть тещей или свекровью; седьмая — быть бабушкой своих внуков; восьмая (по счету, но не по значению) — быть женой своего мужа. Но и это не все. В магазинах у нее социальная функция  покупательницы, в театре, концертном зале — зрительницы, в  санатории — отдыхающей, в ателье — клиентки, в амбулатории —  пациентки и т. д.

И хотя человек один и тот же, разные социальные функции необходимо выполнять в разном ключе. Едва ли учительница, будучи, например, завучем, станет беседовать в парикмахерской тем же тоном, каким привыкла обращаться к ученикам или начинающим преподавателям. Здесь ведь ей никто не подчинен — равно как в магазине, санатории и т. п. Тон, присущий руководителю,  неуместен также с мужем или снохой… С другой стороны, доверительный тон общения с собственными детьми, внуками неверно было бы  переносит* на деловые контакты. Иначе говоря, действуя в различных  социальных функциях, ей приходится исполнять разные  формальные роли.

Формальная роль — это поведение, которое мы строим в  соответствии с усвоенными нами ожиданиями общества, выполняя ту или иную социальную функцию.

Не следует смешивать понятия «функции» и «роли»: функция может быть одной и той же, а исполнение роли меняется.  Например, функция покупателя во всех магазинах одинакова, но в магазине с высоким качеством обслуживания — там, где формальная роль Продавца исполняется персоналом мастерски,— по-иному  исполняется нами и роль Покупателя. Мы улыбаемся, мы вежливы и терпеливы, мы благодарим продавца за помощь, как и он нас за покупку. И, однако, данная социальная функция диктует нам известные рамки в исполнении формальной роли. Можно быть  требовательным или предупредительным покупателем, упрямым или  уступчивым, хмурым или приветливым, но тем не менее нельзя высказывать продавцу, что вы думаете о его внешности, личной жизни или умственных способностях, даже если это комплименты. В вашу социальную функцию не входит оценка продавца как  личности (хотя бы и положительная оценка): он вам не подчиненный, не друг и не член семьи. Самое большее, что вы можете себе позволить в формальной роли покупателя,— это сделать запись в книге отзывов, но и там вы вправе оценивать  профессиональные, а неличные особенности продавца (пожалуетесь, скажем, на его грубость, но не на то, что он антипатичный вам  толстяк с выпученными глазами). Те, кто выходит за рамки уместной формальной роли при выполнении четко определенной социальной функции, считаются людьми невоспитанными, несдержанными либо недалекими.

Даже социальная функция жены, несмотря на глубоко личный характер супружеских взаимоотношений, диктует человеку  необходимость исполнять определенную формальную роль Жены: например, проявлять заботу о внешнем виде мужа, о его здоровье и  работоспособности; участвовать в тех встречах, на которые он  приглашается с супругой, и вести себя там корректно; препятствовать чьим-либо попыткам пошатнуть его репутацию и т. п.  Конечно, большинство жен делают это спо долгу сердца», исполняя скорее межличностную и индивидуальную психологические роли (о них речь впереди), чем формальную. Однако, даже охладев к  мужу, а то и питая к нему затаенную враждебность, женщина, если она решила оставаться женой этого человека, продолжает  исполнять свою роль Жены. И не только на людях (в этом случае ее роль актерская), но и наедине. Все-таки то, что ты чувствуешь к человеку в данный момент, одно дело, а то, что обязана выполнять и говорить, как жена,— другое. Выход из роли Жены всегда чреват конфликтами, нередко ведущими к разводу.

Подчеркнем еще раз: исполнение формальной роли не есть  притворство.

Внутригрупповая роль. Помимо формальных ролей человек  непрерывно исполняет «микросоциальные» или внутригрупповые роли. Видя педагога из нашего примера лишь в школе, где она завуч, мы можем решить, скажем, что ее привычная  внутригрупповая роль — это роль Лидера. Действительно, ее голос, тон,  выражение лица, жесты — все соответствует облику лидера. Но в другой  человеческой группе, например в компании близких друзей, она может исполнять совсем иную внутригрупповую роль: Шаловливой  девчонки или Вечной спорщицы, Обожательницы или Обожаемой,  Утешительницы или, наоборот, Утешаемой, Мудреца или Беспокойной дамы. Все зависит от того, какова предыстория взаимоотношений  людей, входящих в данную группу. Возможно, это компания бывших одноклассников и в ней наша героиня издавна считалась  Шаловливой девчонкой. Вот тут-то мы ее и увидим такой, какой никогда и не предполагали увидеть. И, однако, совсем не эту внутригрупповую роль она исполнит в какой-то другой компании или в собственной семье (которая тоже есть малая группа). Предположим, в другой компании у нее, как выясняется, роль Утешаемой, а в собственной семье — роль Золушки… Куда бы она ни переместилась, переходя из группы в группу, ей приходится учитывать (не обязательно  подтверждать, но непременно учитывать!) ожидания данной конкретной группы, предъявляемые ей на основе сложившихся здесь  взаимоотношений.

Более того, поступив в качестве завуча в другой  педагогический коллектив, наша героиня может оказаться там вовсе не в роли Лидера, а в новой внутрнгрупповой роли, например Арбитра или Отщепенца… Только что описанная принципиальная  изменяемость внутрнгрупповых ролей требует от человека большой  интеллектуальной и эмоциональной подвижности. Противоположное — косность — приводит подчас к тому, что лицо, привыкшее лидировать у себя на работе, переносит эту манеру внутригруппового общения на собственную семью, на отношения с друзьями и т. д.  Возможно и обратное: женщина, постоянно выступающая в своей семье в  роли Золушки, воспроизводит тот же стиль взаимоотношений в  коллективе, где от нее по ситуации ожидают иной, например лидерской, роли.

Внутригрупповые роли для читателя данной книги уже не новость: он встретился с ними в предыдущей главе, когда речь шла о некоторых особых ролях, исполняемых ребенком в собственной семье. Ведь семья не что иное, как малая группа со  складывающимися (а иногда «застывающими») в ней взаимными ожиданиями участников.

Внутригрупповые роли труднее поддаются классификации, чем формальные, поскольку ответить на вопрос, какова психологическая «функция» некоего лица внутри конкретной человеческой группы, бывает весьма непросто. Поэтому приводимые в психологической литературе обозначения внутрнгрупповых ролей — это всегда из? вестная условность, натяжка (например, Лидер, его Приближенные, Противники и Послушники; Арбитр, Шут, Золушка, Козел  отпущения; Предмет общего обожания и Обожатель; Мудрец и Недотепа; Наш человек и Отщепенец и т. д.). К тому же и не бывает в стихийно сложившейся человеческой группе столь  жесткого распределения психологических ролей: на самом деле каждый являет собой то одно, то другое, то третье, то всего понемногу.

Если мы и встречаем четкость распределения «мест» людей в деятельности группы, то это распределение по социальным функциям, а стало быть, по формальным ролям, но не по ролям внутригрупповым. Группы с четким распределением социальных функций так и принято называть «формальными». Внутригрупповые роли (Шут, Золушка, Отщепенец и т. д.) исполняются людьми с наибольшей яркостью тогда, когда группа «неформальная», типа компании. Однако в реальности самая что ни на есть «формальная» группа состоит из живых людей, а не из роботов, так что между участниками группы постепенно складываются определенные внутригрупповые отношения, побуждающие их к исполнению  внутригрупповых ролей. В качестве «формальной» данная группа, например, считается с вами как с Начальником, а вот в качестве  «неформальной» видит Лидера то в вас, то в другом человеке, хотя он властью не облечен…

Есть, впрочем, группы, по существу, «неформальные», где внутри- групповые роли распределены так же жестко, как в  «формальных» группах «розданы» социальные функции. Это так  называемые «примитивные» группы, но о них речь впереди. Пока же  подчеркнем следующее: независимо от того, отчетливо или неотчетливо побуждает нас данная группа исполнять ту или иную внутригрупповую роль, мы ее либо исполняем, либо, отказавшись от нее, стремимся исполнить другую, например Мудреца вместо Шута, который был нашей ролью в этой группе в течение ряда лет; или Отщепенца вместо Нашего человека…

Внутригрупповая роль — это поведение, которое мы строим с  учетом ожиданий, предъявляемых нам участниками данной группы на основе сложившихся в ней взаимоотношений. Мы можем  сознательно идти на неподтверждение таких ожиданий, но при этом заранее учитываем возможные реакции группы и готовимся к ним.

Межличностная роль. Еще одна категория психологических  ролей — межличностные роли. Их еще труднее классифицировать, чем внутригрупповые: попробуйте указать, каких только «функций» не выполняет один человек относительно другого… И появляются роли: Друг, Поклонник, Приятель, Враг, Завистник, Льстец, Обидчик,  Равнодушный, Насмешник, Помощник, Помеха, Спаситель, Губитель… Но как бы ни были условны эти обозначения, существует некая предыстория отношений двух людей, и она подсказывает одному, чего ждет от него другой.

Вы встретили однокашника, с которым когда-то были на короткой ноге. Разве избежите вы похлопываний по плечу и вопросов друг к другу: «А помнишь?…» Конечно, старый приятель может не  интересовать вас сегодня, но ведь вы обидите человека, показав ему это. И вы смиренно исполняете свою роль: сперва это, возможно,  актерская роль Приятеля, но, смотришь, проснулись давние  воспоминания, и вы уже с живым чувством поглядываете на изменившееся, но столь знакомое лицо…

Некто в свое время выступил в функции вашего Спасителя, и с тех пор, встречаясь, вы исполняете по отношению к нему  межличностную роль Благодарного друга. Не делать этого — даже если такая роль приелась — вам запретит совесть, естественное чувство признательности. Если, однако, он, как человек мудрый, предъявляет вам подчеркнуто скромные ожидания (дружить, дескать, будем, но поклоняться мне, право, довольно), а вы — тоже как человек  мудрый— улавливаете знаки, которыми он все это выражает; тогда репертуар ваших межличностных ролей в общении с этим человеком изменится и расширится: в этом репертуаре найдется место и для других ролей; это уж как жизнь поведет.

Если кто-то выступал в отношении вас в роли Льстеца и вы принимали лесть, но с определенного момента поняли, что ее правильнее было бы отвергнуть, вы, конечно, пытаетесь  довести это до сведения собеседника. Но ваши отношения сохраняют «о приятельский характер, и сказать в глаза «вы льстец» — значит нанести знакомому «укол» в ответ на «поглаживание». Чтобы не делать этого, вы исполняете межличностную роль Объективного  человека, давая понять партнеру: я не только не жду похвал, но, напротив, они мне в тягость. Умный партнер, уловив это, также перестраивает свою межличностную роль.

Межличностная роль — это поведение, которое мы строим с  учетом ожиданий, предъявляемых нам знакомым человеком на  основе сложившихся между нами отношений. Мы вправе не подтверждать чьих-то ожиданий. Но мы не вправе с ними не считаться: в  противном случае мы быстро, по принципу снежного кома, обрастаем конфликтами и наживаем недругов в лице людей, которых без  всякой натяжки могли бы считать своими приятелями. Теперь перейду к едва ли не самой важной категории  психологических ролей: к индивидуальным ролям.

П с и х о л о г: Но ведь речь все время шла об исполнении ролей неким отдельным индивидом. Разве исполнение им ролей  предыдущих категорий не индивидуально? Для чего же выделять эту особую категорию ролевого исполнительства?

П с и х о т е р а п е в т: Для того, чтобы лучше понять природу  такого исполнительства. Итак, позвольте продолжить.

Индивидуальная роль. Речь идет о поведении, которое мы строим в соответствии с собственными ожиданиями. Это не значит, что всякий человек пребывает в раздвоенном состоянии: одна его часть действует, другая наблюдает и поправляет. Подобная склонность к «саморефлексии» встречается у немногих, да и те заняты ею не с утра ‘до ночи. (В последнем случае налицо болезненное душевное  состояние, и человеку следовало бы проконсультироваться с  психотерапевтом.)

П с и х о л о г: Но «собственные ожидания» — это ведь, в  сущности, все равно ожидания других, правда, самых значимых!

П с и х о т е р а п е в т: Бесспорно. И все-таки не будем упускать из виду: одно дело — ожидания реальных партнеров, значимых для нас. Учитывая эти ожидания, мы исполняем определенные  межличностные или внутригрупповые роли. Другое дело — ожидания воображаемых значимых партнеров. Мы вызываем в своей памяти образ человека, мнение которого исключительно важно (или когда-то было важно) для нас, например образ матери. Фактически мы учитываем при этом предъявляемые нам ожидания матери. Однако матери-то в данный момент перед глазами нет! Идет контакт с другими людьми, а принимаются в расчет, среди всего прочего, ожидания матери. Образ ее принадлежит нам, нашей субъективной стихии. Взгляд на себя ее глазами вошел в  конгломерат наших собственных представлений о себе, наших «Я-образов» 1.

 1 <Я-образ> («Я-концепцня») — «относительно устойчивая, в большей или  меньшей степени осознанная, переживаемая как неповторимая система представлений индивида о самом себе, на основе которой он строит свое взаимодействие с  другими людьми и относится к себе» (Краткий психологический словарь / Под ред. А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского.— М., 1985.— С. 419).

В каждом из нас складывается определенный «психологический автопортрет»: целая система «Я-образов», соотнесенных друг с  другом и составляющих некое единство. Это единство влияет на наше поведение и на интуитивном уровне, и на уровне сознания, где мы можем дать отчет или самоотчет о своих поступках. Первое более распространено, чем второе, так как точную психологическую  характеристику самого себя способен дать далеко не каждый, в  частности, в силу отсутствия соответствующего навыка. И хотя навыка нет, но спсихологический автопортрет» все-таки есть, и мы в своем  поведении интуитивно с ним считаемся, так же как считаемся с мгновенно улавливаемыми психологическими характеристиками реального собеседника. (Болезненное состояние саморефлексии  состоит именно в том, что этот, в норме большей частью  интуитивный, «автопортрет» становится постоянным предметом  анализа и как бы занимает центр наших размышлений.)

Присутствие интуитивного (главным образом) «автопортрет а» в нашей психике — не как пассивного отражения, а как модели, по которой строится индивидуальное поведение,— обеспечивает,  очевидно, то, что каждый из нас узнаваем для своих знакомых.  Узнаваем не только обликом, тембром голоса, но вдобавок столь же неуловимыми, сколь и неповторимыми индивидуальными «повадками». Для иного человека можно найти в мире двойника по чисто физическим параметрам. Но чтобы выдать себя за этого  человека, двойник должен быть талантливым актером, хорошо  изучившим «оригинал»; иначе его разоблачат.

Как же возникают в нас «Я-образы», складывающиеся затем в некую систему, в «автопортрет»? В двадцатые годы нашего века известный американский психолог Ч. Кули выдвинул теорию «зеркального Я». По этой теории мнение о субъекте группы (той  значимой для него малой группы, в которую он включен) и  формирует у него соответствующее представление о себе, или «Я-образ». Предположим, в детстве он вызывал бурное восхищение значимых взрослых. Так появился у него образ себя как существа, на редкость милого и одаренного. Далее, в школе, сверстники не  принимали его в свою компанию, били и обижали. Так возник еще один «Я-образ»: отверженного, затравленного и трусливого субъекта. Далее, он оказался весьма привлекательным юношей, пользующимся вниманием женского пола. И сложился еще один «Я-образ» — любимца женщин. Приступив к профессиональной работе, наш  субъект обнаружил, что все его предложения воспринимаются коллегами с юмором и недоверием. Это вызвало к жизни еще один «Я- образ»: человека, которого никто не понимает. И так далее.

В суждениях Ч. Кули многое правдоподобно: действительно, каждый человек одновременно и последовательно входит в  различные малые группы, мнение которых настолько значимо для него, что это накладывает серьезный отпечаток на его восприятие  самого себя. В художественной литературе, да и в самой жизни  нередок, например, такой сюжет: одарённый и утонченно  чувствительный мальчик, находясь в грубой, низменной в жестокой  среде, усваивает представление о себе как о существе слабом и никчемном. Но вот ему повезло: он нашел среду людей достойных и в то же время близких ему по душевному складу. В этой среде многое из того, чего он прежде стыдился, считается  положительной характеристикой и даже предметом гордости человека. И мальчик перестает втягивать голову в плечи, начинает уважать себя.

Как-то в одном из классов американской средней школы появился психолог, чтобы провести исследование умственных  способностей детей. После соответствующих тестов он объявил имена тех, кто показал наиболее высокий «коэффициент  интеллектуальности». При этом он сознательно совершил подлог: среди тех, кого он назвал «самыми умными», более половины исследованных в  действительности обладали средними или невысокими умственными  возможностями. Через год, придя в ту же школу, он обнаружил, что все, кому он создал репутацию «наиболее умных»,  являются лучшими учениками в классе. А ведь о его подлоге никто не знал! Следовательно, репутация умницы создала у слабых  учеников иной «Я-образ», побудивший их с интересом и старанием  относиться к учебе.

Однако теория «зеркального Я» оставляет открытым вопрос о том, как разнородные «Я-образы» интегрируются в систему —  интуитивный «психологический автопортрет». Как, скажем, могут  совместиться приведенные в нашем примере образы «милого и одаренного существа», «отверженного, затравленного и трусливого  субъекта», «любимца женщин» и «человека, которого никто не  понимает»?..

На современном уровне развития психологии ответ на этот вопрос может звучать так. Существует по меньшей мере два  механизма психологической защиты 1 «Я» для увязывания различных, а то и противоречащих друг другу «Я-образов», эти защитные  механизмы действуют бессознательно и почти не поддаются  контролю сознания. Один из них называют «вытеснением», другой — «компенсацией».

1 Психологическая защита — специальная регулятивная система  стабилизации личности, направленная на устранение или сведение до минимума чувства тревоги… Ее функцией является «огражденне» сферы сознания от негативных, травмирующих личность переживаний» (Краткий психологический словарь / Под ред. А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского.— М., 1985.— С. 101).

«Вытеснение» заключается в том, что из содержания разных «Я-образов» как бы изымается все то, что травмирует  самолюбие субъекта, а также все то, что создает противоречие.  Например, образ «отверженного, затравленного и трусливого» наносит самолюбию глубокую травму, а заодно противоречит образу «милого и одаренного». Поэтому черты «трусливого» словно  затушевываются и блекнут в подсознании субъекта, а «отверженный» и «затравленный» служат теперь лишь для того, чтобы оттенить образ «милого и одаренного». Зато этот последний образ  приобретает новую яркость, сливаясь с возникшим позднее образом  «любимца женщин»…

 

  «Компенсация» же состоит в том, что противоречащие друг другу и задевающие субъекта черты разных «Я-образов»  становятся непротиворечивыми и лестными за счет активной работы  фантазии и своеобразного, весьма тенденциозного хода мысли, Наш субъект охотно уподобляет себя персонажам книг и фильмов —  людям, которые, будучи «милыми и одаренными», подвергались за это гонению среды. Тем самым он находит непререкаемое, с его точки зрения, объяснение тому, почему он был гоним. Ясно почему: не та среда, плохие, жестокие люди… «Милый и одаренный» теперь легко сливается с «отверженным и затравленным» (между тем как «трусливый» уже надежно затушеван вытеснением). Без труда сливаются также «любимец женщин» и «тот, кого не  понимают». Ясно, почему не хотят понять: завистники!

Итак, «психологический автопортрет» — это не просто зеркало, составленное из тщательно подогнанных друг к другу осколков, но к тому же зеркало с изменяющейся кривизной поверхности; причем кривизна эта меняется так, чтобы отражение в зеркале не  наносило ущерб индивидуальному самолюбию.

Был проведен психологический эксперимент, как бы  напрямую иллюстрирующий только что сказанное. Было сконструировано зеркало, кривизну которого можно менять по своему усмотрению, вращая ручку настройки. Группе подростков предложили следующее: подходя к зеркалу по одному, каждый должен отрегулировать его кривизну так, чтобы отражение было «правильным». Оказалось, почти все подростки избирают кривизну, делающую их в зеркале более широкими, мощными, чем в жизни. И почти все они  убеждены, что выглядят так «на самом деле»!

Но вернемся к индивидуальной роли. В каждой ситуации мы интуитивно предъявляем определенные ожидания к собственному поведению. Эти ожидания в значительной мере определены тем, чего от нас в подобной ситуации ожидали другие, а также тем, насколько успешно и в каком стиле мы когда-то подтверждали (или не подтверждали) ожидания окружающих.

Например, в деловой беседе тот, у кого для таких  ситуаций закрепился «Я-образ» человека, которого никто не понимает, поведет себя не так, как другой, усвоивший «Я-образ»  смышленого и здравого делового партнера. Первый исполнит  индивидуальную роль Путаника, второй — Толкового человека.

Как видим, «ключом», поворот которого побуждает нас  исполнять ту или иную из наших индивидуальных ролей, всегда  является ситуация. В разнообразных ситуациях каждый исполняет характерные для него индивидуальные роли; причем, поскольку это не актерские роли, человек в своем «исполнительстве» чувствует себя вполне искренним. И правда, он ведь делает то, чего ожидает от себя сам!

Если снова обратиться к позициям контакта, то  обнаруживается, что любая из ролевых позиций есть своего рода «сценическая площадка» для исполнения человеком его  индивидуальных ролей. В позиции Дитяти один выкажет себя Шалуном (он им и был в детстве), другой—Паинькой, третий — Капризным,  четвертый — Забиякой и т. д. В позиции Родителя кто-то исполняет Деспота, а кто-то Снисходительного; кто-то Великодушного, а кто-то Карающего и т. п. В позиции Взрослого один больше склонен  исполнять Скептика, другой — Энтузиаста; один — Одухотворенного,  другой — Циника и т. п. Занятие той или иной позиции при  партнерстве — это не что иное, как схватывание конкретной ситуации, а ситуация «поворачивает свой ключ» и будит в каждом из нас  индивидуальные роли, которые мы тут же начинаем исполнять в согласии с интуитивными подсказками «психологического  автопортрета».

Набор усвоенных данным человеком индивидуальных ролей для разных жизненных ситуаций, набор исполнительских «красок», интуитивно при этом используемых,— вот что, наряду с убеждениями и интересами, определяет личностную индивидуальность,  неповторимость любого из нас. И чем богаче этот набор, тем  богаче индивидуальность. «Богатый» в этом отношении собеседник так же незабываем, как крупный актер, которого достаточно увидеть в одном фильме, чтобы поспешить на другой с его участием (вспомним в этой связи артистов кино, любимых публикой во всякой роли, таких, как Яншин, Грибов или Меркурьев).

«Ролевой веер» и «актуальная роль». Только что мы рассмотрели психологические роли различного характера. Но, разумеется, все эти роли — формальные, внутригрупповые, межличностные и  индивидуальные — в изолированном виде существуют лишь на бумаге. В реальности многие из них человеку приходится исполнять  одновременно. Вообразим, например, что он на глазах коллектива поставлен партнером в позицию Дитяти, и в этой позиции ему  присуще выступать в индивидуальной роли Забияки. Но есть у него еще и формальная роль: он Подчиненный, а его партнер — Начальник!.. Достаточно этого, чтобы роль Забияки была мгновенно отвергнута в качестве рисунка поведения. К тому же с Начальником у него  сложились известные личные взаимоотношения — и совсем неплохие. Это тоже исключает тон Забияки. Наконец, дело происходит на глазах группы, где наш персонаж уже имеет неприятную для него  репутацию Крикуна. Чтобы не подтвердить соответствующих групповых ожиданий, он опять-таки должен подавить в себе Забияку. Для этого он либо сыграет актерскую роль Паиньки, либо исполнит другую из возможных для него «детских» индивидуальных ролей (например, Шалуна), либо заставит себя перейти с позиции Дитяти на позицию Взрослого. А индивидуальные роли, которые он может исполнить в этой новой позиции, опять подвергнутся молниеносному отбору, поскольку их необходимо увязать с  исполнением сиюминутных формальной, внутригрупповой и межличностной ролей.

Мы убеждаемся, какой нешуточной отдачи умственных и  душевных сил требует общение. Немудрено, что встречаются люди, не  умеющие и не желающие общаться.

При всех поправках, которые формальная, межличностная или внутригрупповая роли вносят в исполнение индивидуальной роли, относительно человека все же можно почувствовать, каковы его многообразные индивидуальные роли. Лишь отъявленный лицемер с постоянной маской невозмутимости на лице способен скрыть от всех те индивидуально-ролевые «знаки», которые, так сказать, рвутся наружу. С другой стороны, даже тот, кто с полной  непринужденностью исполняет в беседе с партнером одну из своих  индивидуальных ролей (выбранную по ситуации), заодно в какой-то степени обнаруживает и привычные для него формальные, внутри- групповые и межличностные роли. Вашим другом может быть,  например, известный ученый. То, что он сученый» и вдобавок «известный» (формальная роль), то, что он Авторитет в своем кругу (внутригрупповая роль), и то, что он привык не просить, а требовать, любит покровительствовать и побуждать (межличностная роль),— все это улавливается даже в его манере исповедоваться, когда он доверчиво выступает перед вами в своей «детской» роли Капризного.

Иными словами, в каждом человеке скрыт присущий ему  «ролевой веер», или набор всех и всяческих усвоенных им  психологических ролей. По мере сближения с человеком (если он допускает это сближение) его «веер» раскрывается для вашего восприятия во всю свою ширь. Но в каждый отдельно взятый момент общения вы можете видеть лишь часть этого «веера»; остальные части разве что чуть виднеются, выступая одна из-за другой.

Меньше всего они виднеются, когда человек вынужден (или считает нужным) спрятать все свои роли за одну-единственную роль, например формальную. Он начальник, и ничего больше; он подчиненный, и ничего сверх того… Некоторые должностные лица, экономящие на душевных затратах в пользу других людей, прямо- таки требуют от этих других, чтобы те целиком  «умещались» в узкие рамки своей ситуационно обусловленной  формальной роли. Извольте быть Отдыхающим в санатории, Больным в поликлинике, Посетителем в музее и т. д.; все прочее, что в вас есть, только раздражает должностное лицо такого склада.  Например: в качестве Больного в стационаре вы «не имеете права» претендовать на задушевную беседу с сидящей без дела  дежурной медсестрой. Обращаться к ней можно только «по делу» (ухудшилось состояние, недодали лекарства, предложили не ту диету, которую назначил врач, и т. п.); вопрос же типа: «Вы любите музыку?» — будет воспринят как развязность с вашей  стороны…

Те «части веера», которые видны в каждый данный момент общения, можно назвать «актуальной ролью» человека. Актуальная роль — это роли всех категорий, которые исполняются нами здесь и сейчас, одновременно, хотя каждая из них будет представлена в актуальной роли в разных пропорциях. Формальная роль может стоять на первом месте или даже заслонять все остальные, как в приведенном только что примере с медсестрой. Но она может оказаться и на одном из последних мест в раскрывшемся  «веере», что бывает в контакте очень близких и привязанных друг к другу людей. Еще раз: актуальная роль не «одна из»  исполняемых психологических ролей, а их комбинация в данную минуту — то, каким человек выглядит и каким  позволяет себе выглядеть в настоящий момент общения.

П с и х о л о г: Ваша систематика «психологических ролей»  уязвима для критики. Насколько я понимаю, вы к этому готовы. Но уверены ли вы в прагматической полезности своих построений?

П с и х о т е р а п е в т: Они помогают мне в моей практике,  особенно при групповой психотерапии. И с помощью этой разработки я надеюсь лучше разъяснить читателю, какова «анатомия» диалога.

П е д а г о г: В любом случае вы помогли мне разобраться в  проблеме «играння ролей». Человек искренен; когда находит возможность беспрепятственно исполнять свои «индивидуальные роли». Что ж, это по меньшей мере конструктивно! Но пора впрямую переходить к анализу диалога.

 ФАЗЫ КОНТАКТА

 Всякий акт поведения индивида в науке принято условно разбивать на четыре фазы: первая — побуждение к действию,  вторая — уточнение индивидом ситуации действия, третья — само действие и четвертая — его свертывание. А если свертывать его еще рано, так как побуждение к нему не исчезло, индивид  возвращается ко второй фазе: заново уточняет ситуацию, уже измененную его предыдущим действием, затем опять переходит к третьей фазе — к новому действию и т. д. Общение для субъекта не что иное, как специфический акт поведения.

Первая фраза этого акта — направленность на партнера (тот по каким-то причинам становится объектом внимания и предстоящего действия). Вторая фаза — психическое отражение партнера, ибо он и есть главное в ситуации действия 1. На третьей фазе действие состоит в информировании партнера о чем-то и приеме ответной информации от него. Четвертая фаза состоит в отключении от партнера, если побудительные мотивы контакта с ним исчезли. Если они сохраняются, субъект, как уже говорилось, возвращается ко второй фазе, заново отражая партнера, чье поведение уже изменено произошедшим знакообменом, и т. д.

1 Проблема восприятия человека человеком в процессе их общения занимает одно из ведущих мест в советской психологической науке. Читателя, специально интересующегося этими вопросами, можно отослать к работам А. А. Бодалева, Б. Ф. Ломова, Н. Н. Обозова, Л. А. Петровской, А. У. Хараша и др.

Поскольку же партнеры действуют в контакте не изолированно друг от друга, а совместно (не то и контакта не будет), первую фазу коммуникативного акта можно назвать фазой  взаимонаправленности, вторую — фазой взаимоотражения, третью — фазой  взаимоинформирования и четвертую — фазой взаимоотключения. Фазы эти прослеживаются и в беглых, и в развернутых контактах. Приведем вариант упоминавшегося в начале главы примера.

Субъект А, читающий газету, замечает, что некто  задерживается у скамьи и собирается присесть; Б, ищущий места на скамье, видит, что некто сидит на ней, развернув газету (фаза взаимонаправленности). А, поглядывая на незнакомца из- за своего укрытия, убеждается, что тот не имеет  настораживающих примет внешности или недружественных намерений; к сходному выводу приходит Б (фаза взаимоотражения). Скамья  длинная, так что Б опускается на нее, не помешав А; теперь оба, бегло встретившись взглядами, придают своим лицам  выражение, гласящее: «Я не мешаю вам, а вы — мне» (фаза  взаимоинформирования). После этого А погружается в чтение  фельетона. Б —в свои размышления (фаза взаимоотключения). Таковы четыре фазы при минимальном контакте: когда ничего не произошло и не было сказано.

Чуть усложним пример. Наш А до такой степени отключился от присутствия Б рядом, на скамье, что громко хохотнул в  каком-то месте фельетона. Это побудило Б повернуться к нему, что не ускользает от внимания А (контакт возобновился; фаза  взаимонаправленности). Б, взглянув на А, схватывает, почему именно тот смеется,— ясно, например, что не над ним, Б, а над чем-то в  газете; А, уловив взгляд Б, догадывается, что невольно привлек  внимание незнакомца вырвавшимся смехом, а не чем-нибудь другим (фаза взаимоотражения). Далее А, не желая вторжения  постороннего в свой отдых, «стирает» улыбку с лица и подчеркнуто вперяет взор в газету; это должно означать: «Мой смех не был  обращен к вам»; Б, скажем, игнорирует эти знаки и продолжает заинтересованно смотреть на А; тот, явно контролируя ситуацию, не поддается на безмолвный призыв к диалогу (фаза  взаимоинформирования сводится здесь к тому, что А проинформировал  незнакомца о своей нерасположенности к беседе). Далее А и Б вновь забывают один о другом (фаза взаимоотключения).

Но допустим, Б не поверил в действительную закрытость А. Наш Б из фазы взаимоинформирования возвращается в предыдущую фазу и предпринимает уточняющее отражение партнера в своем  сознании. При этом он решает: А скорее актерствует, ему  требуется, видимо, загладить невольно вызванное у соседа  впечатление несдержанности, и он усиленно демонстрирует неназойливость. На самом же деле, как думается Б, этому человеку очень  хочется поделиться с кем-нибудь своим весельем. «И похоже,—  заключает Б,— я кажусь ему подходящим для этого партнером». И поскольку он и сам не прочь чем-нибудь развлечься, он решается на вопрос к А. По-разному может звучать этот  вопрос, но суть его одна: «Что же там такого пишут?» Партнер А, со  своей стороны; возвращается к отражению Б в своем сознании, чтобы уточнить: не подал ли он незнакомцу повод к бесцеремонности? И тот ли это слушатель, с которым приятно будет разделить  веселье? «Нет, не тот»,— подумалось А. Он отвечает сдержанно: «Да, так…» — и заслоняется газетой. Взаимоинформирование,  кажется, окончено. Но произошло ли взаимоотключение?..

«Я ошибся,— думает теперь Б.— Не за того его принял. Или это я сам дал маху, интонацию выбрал неправильно?» Он чуть  обескуражен и мысленно корит себя за обращение к незнакомому человеку. И от А это не ускользает: ведь он все-таки  продолжает наблюдать за соседом. Теперь А чувствует себя неловко: «Человек-то не нахальный, а я его грубо отталкиваю.  Почему бы мне с ним не поделиться?» Тут наш А, чуть опустив газету, говорит: «Нет, вы только послушайте!..» И читает вслух понравившуюся фразу из фельетона. Так взаимоинформированис начинается снова.

Обратим внимание: фазы во всех примерах формально одни и те же. Но в последнем примере фаза повторного отражения партнера стала богаче и тоньше по содержанию. Это справедливо как для Б, который глубже проникает в душевное состояние А, так и для А, который тоже начинает лучше видеть и чувствовать своего партнера. Оба выходят на уровень общения, который мы будем  называть конвенциональным. (Словом «конвенция», или согласие, в психологии обозначают свод правил поведения, большей частью  неписаных, но все же передаваемых из поколения в поколение, потому что в этих правилах закреплен уговор людей друг с другом  относительно того, какие формы поведения, согласно коллективному опыту, наиболее приемлемы и для субъекта, и для общества.)

 УРОВНИ ОБЩЕНИЯ. КОНВЕНЦИОНАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ

 Содержание фаз контакта определяется уровнем, на котором протекает общение. Начнем с уровня, представляющего собой,  полноценное человеческое общение: только что ма назвали его «конвенциональным» и вскоре читатель поймет почему.

Фаза взаимонаправленности для партнера, выходящего на этот уровень общения, имеет следующее содержание. Человек  испытывает потребность в контакте, у него возникает так называемая установка на внешнюю коммуникацию («поговорить бы с кем- нибудь»), усиленная тем, что имеется реальный партнер. Человек при этом интуитивно готовится к пристройке «рядом»: в качестве условия контакта им заранее принимается, что он будет то говорящим, то слушающим. Ведь побуждая кого-то к контакту, следует обеспечить этому другому равноправные возможности пристройки «рядом». Таким образом, забота о партнере, готовность стать на его место встроены еще в фазу, предшествующую отражению  конкретного собеседника!

А вот и иной вариант вступления в контакт на этом уровне: человек не испытывает потребности контакта, он занят своими  мыслями, в это время к нему обращаются. И он тут же побуждает себя переключить внимание на того, кто к нему обратился; ведь в противном случае этот другой почувствует себя  пристраивающимся «снизу» как бы выклянчивающим ответ… А пристраиваться партнерам по существующим правилам вежливо только «рядом». Логика обоюдной изготовки к контакту тут проста: «Если я не забочусь о партнере, с какой стати ему заботиться обо мне?»

В обоих вариантах мы встречаем, таким образом, достаточно  высокую культуру контакта, притом в фазе, когда контакт собственно еще н не начался… Подобная предупредительность к партнеру еще до его отражения в сознании свидетельствует об этической  состоятельности человека и одновременно о его коммуникативной  грамотности.

Перейдем к фазе взаимоотражения партнеров. На  конвенциональном уровне общения «отразить партнера» означает, во-первых, уловить его актуальную роль. Во-вторых, что еще сложнее, уловить собственную актуальную роль его глазами. Наш Б в предыдущем примере это-то и предпринял: за формальной ролью Случайного встречного, которую старательно исполнял А, он сумел разглядеть едва выступающие части «ролевого веера» партнера и отметил, что сосед его — человек достаточно добродушный и общительный.  Далее Б прикинул, каким он сам (в своей актуальной роли) выглядит в глазах партнера, и, основываясь на выражении лица А, счел, что и тот готов видеть в нем нечто большее, чем Случайного встречного. Так у Б созрело решение задать вопрос соседу. Отметим, что этот тонкий и наполовину интуитивный познавательный процесс  занял у Б какие-то доли секунды. А партнера своего он все-таки «вычислил» верно!

Третья фаза — фаза взаимоинформирования — на  конвенциональном уровне общения совсем не обязательно протекает гладко. В предыдущей фазе партнеры установили, каковы их ролевые  ожидания друг к другу; однако теперь каждый из них вправе не  подтвердить эти ожидания. Если так, то данная фаза общения имеет вид «конфронтации». Например, наш А поначалу решил отвергнуть контакт, предлагаемый ему соседом. Это решение основывалось на том, что А уловил актуальную роль Б не совсем четко, а главное — собственную актуальную роль глазами Б отразил неверно: ему подумалось, что его невольный смех воспринят соседом как бесцеремонное приглашение к контакту. Поэтому в порядке  конфронтации А ушел от ответа на вопрос Б. Но, делая это, он, обратим внимание, продолжает заботиться о достоинстве партнера. Ведь ни в его словах, ни в интонации не прозвучало некое  «отвяжись»… Прозвучало лишь следующее: «Хотя я дал вам повод  подумать, что ищу собеседника, это, поверьте, было не так; будем считать случившееся недоразумением». Партнер Б принимает эту  информацию к сведению и сконфуженно умолкает. Он несколько задет, но он вправе упрекнуть скорее себя, чем соседа. Для него исключена, скажем, следующая реплика: «Да ладно, чего там хитрить, я ведь вижу: вы хотите прочесть мне выдержку из газеты». В такой реплике было бы что-то от самозваной пристройки «сверху» (притом, что партнер вовсе не изъявил готовности пристраиваться «снизу»). Этическая безупречность контакта сохраняется, невзирая на  конфронтацию.

Если в третьей фазе партнеры избирают путь «конгруэнции» (взаимосогласия), т. е. подтверждают взаимные ролевые ожидания, то это на конвенциональном уровне общения обязательно ведет к нарастающему раскрыванию своего «ролевого веера» каждым из партнеров. Однако оба не забывают считаться друг с другом и с ситуацией в целом. Один сделал первый шажок в самораскрытии; второй, отвечая, раскрывает свой «веер» лишь чуть-чуть больше, чем партнер. Иначе, ведь получается вызов партнеру: я дескать, душа  нараспашку, а ты?.. Нет, так не годится^ Постепенно, делая, как в шахматах, ход за ходом, партнеры раскрывают свои «веера» до определенной ширины, уместной в данной ситуации) Но не более  того!.. Например, ситуация случайного знакомства А и Б в парке  позволяет им разговориться на любые темы и обменяться телефонами для дальнейших встреч. Но она еще не позволяет одному из них  попросить у другого помочь ему в его семейных трудностях или денег взаймы…

Четвертая фаза контакта — взаимоотключение — на  конвенциональном уровне общения опять-таки протекает в духе равноправия партнеров и их обостренного внимания друг к другу. В случае конгруэнции (взаимосогласия) оба заботятся о том, чтобы не навязывать свою персону другому после того, как тема  беседы окажется исчерпанной. Поэтому незадолго до ее исчерпания каждый уже заготавливает реплику под занавес, что-нибудь вроде: «Ну счастливо! Интересно было побеседовать». Уйти без такой фразы и соответствующего теплого взгляда значит нанести партнеру незаслуженный укол. В случае же конфронтации партнеры,  свертывая контакт, оставляют друг другу право на собственное мнение. Прощальная реплика после дискуссии, не приведшей к единству взглядов, будет примерно так и звучать: «Знаете, я все же остаюсь при своем мнении… Всего доброго, интересно было  побеседовать». Нередко не сошедшиеся во взглядах партнеры, свертывая контакт, дают понять друг другу, что спор следовало бы  как-нибудь продолжить. И расходятся скорее оппонентами, чем врагами.

Контакт на конвенциональном уровне, как видно из сказанного, требует от партнеров высокой культуры общения. Умение «держать» диалог на этом уровне, а тем более «приводить» его к такому уровню можно уподобить сложному искусству, для овладения которым иному человеку приходится годами работать над собой.

Конвенциональный уровень общения можно считать оптимальным для разрешения личных и межличностных проблем в человеческих контактах. В реальном же общении людей обнаруживаются  уровни, как лежащие ниже конвенционального, так и находящиеся  выше него. Самый низкий уровень общения мы будем называть «примитивным». Между примитивным и конвенциональным уровнями есть еще два: «манипулятивный» и «стандартизованный».

Самым высоким уровнем общения издревле считается  «духовный». Между духовным и конвенциональным уровнями  располагаются еще два: «игровой» и «деловой». Все названные уровни общения будут рассмотрены в последующих параграфах. Но для постижения особенностей каждого из них эталоном для нас будет оставаться только что очерченный оптимальный уровень общения: конвенциональный.

 ПРИМИТИВНЫЙ УРОВЕНЬ

 Общая характеристика того, кто опускается до  примитивного уровня в контакте, такова: для него собеседник не  партнер, а предмет, нужный либо мешающий. Если нужный, надо им овладеть; если мешающий, надо его оттолкнуть. Отсюда все  особенности фаз общения на примитивном уровне диалога

Фаза направленности на партнера. Вариант первый: субъект испытывает потребность в контакте, тем более что перед ним  реальный слушатель. Однако нашему субъекту при изготовке к  контакту и в голову не приходит, что собеседника нельзя считать «предметом для слушания», что тот и сам должен в любую  секунду иметь возможность высказаться. В этой возможности  собеседнику заранее отказывается, так что, если он начнет что-то  говорить в ответ, это будет «неправильно», и следует призвать его к порядку… Итак, в самой изготовке к контакту на примитивном  уровне содержится пристройка «сверху». Вариант второй: к нашему субъекту обращаются, между тем он не расположен к контакту. А не расположен — значит, и не обязан отвечать! «Говорящий  предмет» отвлекает от чего-то своего, раздражает: хорошо бы убрать его если не словом, то жестом, означающим «закрой рот». И снова — откровенная пристройка к собеседнику «сверху».

Фаза отражения партнера. Актуальная роль партнера нашим субъектом не улавливается; взамен этого в ход идут шаблоны восприятия, с помощью которых можно описать данный «предмет», например: большой он или маленький (атлетического сложения или щуплый). Это существенно: если большой, с ним надо поосторожнее… И тогда мимика и жесты нашего субъекта сразу переключаются на пристройку «снизу». Если щуплый, можно не церемониться,  уверенно занимается позиция «сверху». Существенны наружность, одежда. «Очкарик», «в шляпе», «расфуфыренный» или «не из наших по внешности» — это, конечно, сразу дает дополнительные основания для пристройки «сверху». То же с возрастом, полом. «Бабуся», «дед- сморчок», «пацан», «соплячка», «фифочка», «лупоглазая зануда с книжкой» и т. п.— все это не те фигуры, перед коими следует пасовать. Что касается улавливания собственной актуальной роли глазами партнера, то до таких тонкостей дело не доходит; наш субъект, пристраивается ли он «снизу» или «сверху», наивно  убежден: его видят таким, каким он сам себя видит или за кого себя  выдает…

Фаза взаимоинформирования. Наш субъект без малейших  ограничений изнутри выражает свою симпатию «предмету», который нравится, или антипатию тому, кто не нравится. Выражение симпатии в случае пристройки «снизу» льстивое, в случае пристройки «сверху» беспардонное. Почему бы, например, нравящуюся девушку тут же и не обнять?… Ч1очему бы щуплого гражданина, мешающего подойти к прилавку, попросту не оттолкнуть, да так, чтобы отлетел подальше? Очередь?… Ну, а что она мне сделает, эта очередь? Шуметь можете сколько угодно: что вам еще остается, слабакам… В случае конгруэнции (установки на согласие, соответствие) наш субъект распахивает свой небогатый ролевой веер во всю ширь и искренне, шумно обижается, если партнер не делает того же самого. В случае конфронтации со слабейшим партнером он не останавливается перед рукоприкладством, с сильнейшим — без смущения переходит от пробного натиска и угроз к  постыдному отступлению и заискиванию. То, что он при этом смешон, жалок, до его сознания, скорее всего, не доходит.

Фаза отключения от партнера для него не проблема. Если в предыдущей фазе имела место конфронтация, то со слабым  партнером он заканчивает контакт ругательствами и насмешками, а с сильным — извинениями либо угрозами (угрозы произносятся тогда, когда партнер уже отошел на безопасное расстояние). Если же имела место конгруэнция, то наш субъект, получивший  желаемое от партнера, не скрывает своей скуки. Вы видите его пустые глаза или неприкрытый зевок — ему ведь больше от вас ничего не надо. Он вообще способен в самый разгар беседы повернуться к вам спиной и, не прощаясь, отправиться восвояси; у него есть дела поважней, а вы «не та птица», чтобы исполнять перед вами ритуалы…

Вот пример того, как может выглядеть коммуникация с  примитивным партнером в нашей типовой ситуации: А сидит на скамье, читая газету. Другой человек, Б, проходящий мимо, испытывает желание сесть и с маху садится рядом с А, не заботясь о том,  потеснил ли он его. Однако потеснил, и А, багровея от возмущения, упирается всем телом в занимаемое место. Это знак: «Неплохо бы кое-кому отодвинуться». Наш Б, бегло изучив А и придя к выводу, что тот «очкарик», «расфуфыренный» да еще «не наш по внешности», нарочито разваливается на скамье. Физическое преимущество за ним. Пристройка «сверху» реализована.

Поскольку А видит, с кем имеет дело, он принимает решение чуть отсесть (благо есть куда). Б удовлетворен и бесцеремонно разглядывает соседа. Ему ясно, что тот спасовал, а значит, и дальше будет пасовать. Поэтому через минуту он лениво спрашивает  случайного встречного: «Ну? Что пишут?» Если тот не отвечает, Б  интересуется, не оглох ли он… Наш А принужден либо искать другую скамью, либо дать отпор наглецу. Как именно он это сделает — вопрос отдельный. Уверенный в себе человек, не доводя дело до  драки, находит два-три негромких слова, производящих на Б должное впечатление. Впрочем, в любом случае А следует быть готовым к тому, что Б захочет испытать его на сопротивляемость. И если перспектива драки в общественном месте (даже с верными шансами на победу) все-таки не улыбается нашему А, ему лучше хладнокровно уйти, не опускаясь до примитивизма своего случайного партнера. Для ухода иногда требуется большая сила духа, чем для того, чтобы остаться и «победить». Мало чести в такой победе.

Еще большей силы духа — и вдобавок незаурядного  мастерства в общении — требует другой подход к примитивному  партнеру, подход, который мог бы называться гуманистическим. В его основе — своего рода жалость к Б, который, очевидно, не нашел в жизни иных форм самоутверждения^ кроме вызывающей наглости. Владея этим подходом, А может поступить, например, так.  Отодвинуться от непрошеного соседа, миролюбиво взглянуть на него и весело спросить: «Жарко?» или «Устали?» «М-гм»,—  неопределенно и мрачно промычит тот в ответ. «Скамья у нас неплохая, жаль, тени маловато,— как бы приглашает его к беседе А. И тут же спохватывается: — Впрочем, извините, не буду вам мешать». С этими словами он целиком уходит в чтение газеты. Главное сделано: взят спокойный и человечный тон, атмосфера  назревающего скандала улетучилась.

Далее Б может в своей манере спросить: «Ну? Что там пишут?» Но А уже держит инициативу в своих руках и попросту не отвечает. «Оглох, что ли?..» Но А продолжает молчать. Лишь после третьего обращения он опускает свою газету: «Вы что-то сказали?» — «Я говорю, уши что ли заложило?» —- «Это вы мне?.. Извините, но давайте-ка отдыхать порознь: я не мешаю вам, а вы мне,  договорились?» И снова — в газету… Партнер поставлен на место. Если же он продолжает лютовать, А вынужден отложить газету и со вздохом сказать: «Я смотрю, вы не отдыхаете, а нервничаете. Что это с вами?» Б обескуражен: ему не дают повода похамить! А делать это без повода как-никак глупо. Теперь он может дать выход злобе, процедив, например, ругательство, но А в ответ: «Да будет вам, наслаждались бы лучше свежим воздухом!» И снова за чтение…

Другой пример столкновения с примитивным партнером. А сидит за столиком в кафе вместе со спутницей. У них свой разговор,  представляющий интерес для обоих. К столику подсаживается некий Б, полный жажды общения. Беседующая пара для него «предмет», который можно использовать,— тем более, что в облике А нет черт, производящих устрашающее впечатление. «Вот я слышу, вы о  театре,— вступает Б.-— А я вам так скажу: чепуха все это…» И  продолжает свое, не смущаясь ироническим выражениям на лицах  слушателей. Здесь А обязан сохранить присутствие духа, чтобы  приветливо прервать его через минуту: «Спасибо. Мы примем к сведению ваше мнение». После этого он как ни в чем не бывало  поворачивается к спутнице и заговаривает с ней на какую угодно  нейтральную тему. Обиженный тем, что его не выслушали, Б может  взорваться. Если это взрыв ругательств и угроз, для А лучше всего такой тон: «Что с вами? Ради бога, успокойтесь!» Если же Б простодушно выражает свое огорчение и назойливо требует внимания, А говорит: «Ну, пожалуйста, пожалуйста! Мы вас слушаем». Если гневные демарши Б привлекают (шумом) внимание окружающих и к столику движется метрдотель, то лучший ход для А — взять Б под защиту: «Товарищ немного погорячился, ничего страшного». После этого Б скоpee всего начнет искать стул за другим столиком.

Поставить на место примитивного партнера — искусство,  которым подчас не владеют довольно умные люди, в то время как куда менее умные, но зато хладнокровные с этим без труда справляются. Правда, иногда это бывает неприятно видеть: осаживая  примитивного нахала, другой нахал, отнюдь не примитивный, с  наслаждением топчет его человеческое достоинство, делает его посмешищем на глазах у всех. Давно известно: тот, кто ценит человеческое достоинство вообще, не станет попирать его даже в субъекте, чье поведение отвратительно. Примитивный партнер общения в  известном смысле ущербен, реагировать на него столь же примитивно значит расписаться в собственной ущербности. Проучить и  унизить — все-таки разные вещи.

Следует добавить к этому, что фигура примитивного партнера, встающая с этих страниц, скорее абстракция, чем реальность. Даже тот, кто ведет себя примитивнейшим образом (например, в пьяном виде или в ожесточении) все-таки способен в других  ситуациях к общению на более высоких уровнях. А тот, кто умеет  общаться, способен к этим возможностям в другом человеке, так сказать, воззвать — во имя человеческого достоинства: своего, его, нашего.

 МАНИПУЛЯТИВНЫЙ УРОВЕНЬ

 Этот уровень общения занимает промежуточное положение между примитивным и конвенциональным. Субъект, избирающий партнерство на этом уровне, по своему подходу к другому человеку близок к примитивному участнику диалога, но по исполнительским возможностям приближается к конвенциональному уровню общения. В целом характеристика этого субъекта (сманипулятора») такова: для него партнер — соперник в игре, которую непременно надо выиграть. Выигрыш означает выгоду: если не материальную или житейскую, то, по крайней мере, психологическую. Психологическая же «выгода», с точки зрения манипулятора, заключается в том, чтобы надежно пристроиться к партнеру «сверху» и иметь  возможность безнаказанно наносить ему «уколы». Общение, изначально ориентированное на такого рода выигрыш, будем называть  «манипуляцией»,

Начнем с анализа простейших манипуляций. Ученица, сидящая на одной из первых парт, встречает учительницу восторженным взглядом и не сводит глаз с ее нового платья. Из уст девочки прямо-таки рвется восклицание: «Какое чудесное платье! Как вы в нем хороши!» Девочка ловит ответный взгляд учительницы и не успокаивается, пока не прочтет в нем признательности. Эта  назойливость и выдает манипуляцию ученицы. По всей видимости, она не подготовилась к уроку и, пытаясь вызвать к себе расположение учительницы, надеется, что ее не вызовут к доске или, вызвав, не станут спрашивать слишком строго. Манипуляция рассчитана на житейский выигрыш. Возможны и какие-то другие мотивы  манипуляции. Например: учительница — классный руководитель;  предстоит классное собрание, на котором, как ожидает девочка, ее будут жестоко критиковать одноклассники; желательно заранее заручиться поддержкой учительницы.

Ученик во время экзамена начинает отвечать по билету и вдруг, словно прервав себя, обращается к педагогу: «Иван Иванович, знаете, это место всегда было для меня волнующей загадкой.  Почему получается так, что…» — и тут он ставит перед преподавателем вопрос, на который должен бы ответить сам… Расчет прост: ученик знает, что этот преподаватель увлечен своим предметом и готов растаять, если кто-то из учащихся увидит здесь «волнующие  загадки». Как это ни курьезно, иной педагог принимается с жаром  растолковывать экзаменующемуся, «этому пытливому юноше», то, что следовало бы выслушать от него самого. А «пытливый юноша», зная материал весьма поверхностно, путем манипуляции  зарабатывает себе четверку, если не пятерку.

Иной ученик-подросток, видя, что учительница не справляется со своими нервами, намеренно доводит ее на уроке до вспышки, выходящей за рамки педагогической этики. Теперь в качестве  «пострадавшего» от ее вспышки он хватает свой портфель и «гордо» покидает класс. Он правильно рассчитал, что учительница не  решится дать этому делу огласку и дальнейший ход, поскольку сама выглядела в эпизоде не лучшим образом. В дальнейшем, если учительнице недостает принципиальности, он еще не раз попытается извлечь из случившегося выгоду для себя, изображая  «несправедливо обиженного».

А вот простая манипуляция, приносящая манипулятору не столько житейский, сколько психологический выигрыш (в его  понимании). Преподавательница средних лет, ласково обращаясь к молодой учительнице, побуждает ту искренне поделиться своими трудностями и сомнениями. Она благосклонно слушает ее исповедь и вдруг обрывает: «Какие вы глупости несете — уши вянут!» На самом деле ради этой фразы и затеян был весь разговор. Обычно его затевают в присутствии третьих лиц, чтобы «утвердиться» над наивной собеседницей на глазах у «публики». Собеседница, как правило, обескуражена: ведь она приняла позицию «снизу» в  расчете на поглаживания, а оказалось, ее поставили в эту позицию, чтобы уколоть. Теперь, пытаясь нанести ответный укол, она будет  выглядеть смешной и беспомощной, что и требовалось манипулятору!

В фазе направленности на партнера манипулятор заранее  изготавливается к подчинению себе собеседника, к пристраиванию к нему «сверху». В фазе отражения партнера манипулятор неплохо улавливает его актуальную роль и собственную актуальную роль его глазами, но делается все это как «расставление ловушки». Схватываются те особенности собеседника, которые можно  использовать как его слабые места. Например, собеседник самолюбив и печется о сохранении собственного достоинства. Следовательно, он не позволит, чтобы к нему пристраивались «сверху». Что ж, тогда надо усыпить его бдительность, пристроившись «снизу». Это и  осуществляется манипулятором в следующей фазе — взаимониформирования. Если преследуется житейская (либо материальная)  выгода, манипулятор льстит партнеру до самого конца диалога, всячески избегая конфронтации. Получив отказ, он свертывает контакт, продолжая демонстрировать покорность обстоятельствам и свое «понимание» собеседника. Он надеется, что в следующий раз собеседник, тронутый его льстивым обхождением, все же  уступит, И как часто он не ошибается!

Если преследуется «чисто психологическая» выгода (выигрыш в понимании манипулятора), в ход идет опять-таки лесть,  усыпляющая бдительность партнера. Но как только партнер расслабился и приоткрыл свой «ролевой веер», ему наносится давно заготовленный укол, притом в наиболее чувствительное из открывшихся мест.

Когда партнер тщательно закрыт и выступает под маской стандартизованной вежливости и ни к чему не обязывающей  любезности, манипулятор делает ряд «выпадов», чтобы обнажить истинное лицо собеседника. Он пускает «пробные шары»: то это льстивая фраза, то рискованная шутка, граничащая с насмешкой, то жалобный тон в расчете на человеческое участие партнера и т. д. Чутко улавливаются реакции собеседника; тактика, не принесшая успеха, мгновенно отбрасывается во имя другой, сулящей «успех». Человек умный, хладнокровный и имеющий большой опыт  сопротивления манипуляторам, держится не подавая виду; он в глубине души забавляется, наблюдая, как манипулятор пробует играть им, как кошка с мышкой… Принц Гамлет спрашивает у приставленных к нему лазутчиков короля, Розенкранца и Гнльденстерна: «Вы умеете играть на флейте?» Получив, как и ожидалось,  отрицательный ответ, он насмешливо осведомляет их, что как инструмент он куда сложнее флейты.

«Противоманипулятивная защита», «антиманипулятивный блок» требуют от личности большой зрелости и выдержки; встречаются неглупые и честные люди, позорно пасующие перед манипулятором.

Им кажется, что единственный ответ на его игру — это «контригра», т. е. умение самому превратиться в манипулятора. Но им недостает хитрости и коварства, чтобы переиграть столь трудного партнера. В действительности главное, что здесь необходимо,— это умение сне подыгрывать», «выходить из игры».

…Идет совещание серьезных и деловых людей. В президиуме — немолодая женщина, лицо, облеченное определенной властью и пользующееся заслуженным авторитетом, но, увы, с замашками манипулятора. В первом ряду напротив нее оказывается один из молодых специалистов; у него были с ней столкновения по работе, и ей хочется его проучить. Невзначай она роняет свою  шариковую ручку к его ногам. Как воспитанный человек он, естественно, поднимает и возвращает ей ручку. Через некоторое время она роняет ее второй раз, он снова поднимает… На четвертый раз (случай взят из жизни) молодой человек, нагибаясь за ручкой, слышит смешки аудитории… Но ему со второго раза стало ясно, что на это и  рассчитывала женщина. Она, по-видимому, надеялась и на большее — на то, что, поставленный в неловкое положение, он побагровеет и  сделает глупость: например, откажется поднять ручку, демонстративно покинет первый ряд либо что-нибудь скажет срывающимся от  обиды голосом… Молодой человек избрал самый верный способ противоманипулятивной защиты»: пять раз подряд поднял и вернул даме ручку с невозмутимо-вежливым видом, ни одним мускулом лица не показав своего душевного состояния. На пятый раз, кстати,  смешков поубавилось: у многих происходящее вызвало чувство  неловкости. Женщина явно переборщила с пятым разом и тем самым, выражаясь гоголевским языком, «сама себя высекла». Ей, впрочем, хватило ума отказаться от шестой попытки…

Приведем примеры более сложных манипуляций. Некто взял у знакомого денег взаймы и хочет максимально оттянуть срок  возврата долга. Обычно в таких случаях стараются не попадаться кредитору на глаза и велят домашним, узнав его голос в трубке, отвечать: «Нет дома». Но наш персонаж — манипулятор и действует иным образом. Он придумывает, например, какую услугу срочно оказать своему кредитору. Тот, как ему известно, давно мечтал о таком-то двухтомнике. Манипулятор без всякого ущерба для себя (а иногда и с выгодой) добывает знакомому этот двухтомник. Знакомый, купив желаемое, искренне благодарен манипулятору; на этом фоне вопрос: «Когда вернешь долг?» — кажется уже  бестактным, мелочным.

Другой вариант: манипулятор просит о некой услуге именно своего кредитора, причем выбирается услуга, которая для того не слишком обременительна. Например, у кредитора есть добрый знакомый — врач, и манипулятор просит, чтобы этот врач принял его тетку. Вскоре выясняется, что тетке «стало хуже» после начатого лечения и часть вины за это поневоле ложится на кредитора. «Тоже мне! — говорит манипулятор.— Нашел лекаря!» Теперь кредитору неловко напомнить о долге из-за чувства вины.

Опишем в заключение манипуляцию, носящую более невинный, но скрытый характер. Хозяйка дома жалуется гостье на нездоровье, провоцируя ту на проявления участия. «А вы не пробовали такое-то средство?» — интересуется гостья. Да, но это не помогло».— «Обращались ли вы к таким-то специалистам?» — «Да, но один говорит свое, другой — свое».— А становится ли вам легче, если побольше отдыхать?» — Да, но где мне найти время для отдыха?..» После этого гостья оказывается в трудном положении. Сбросить со счетов жалобы хозяйки невозможно; сказать: «Ну, ничего, пройдет» — это прозвучало бы поверхностно и глупо; предложить знакомой свою постоянную помощь, например, в домашней работе несерьезно, так как у самой гостьи, вдобавок живущей не близко, хватает собственных хлопот… Остается помолчать, сохраняя на лице сочувственное выражение. Тем временем хозяйка втайне  наслаждается произведенным эффектом. Она вырвала у гостьи  «поглаживания» (проявления участия), за которые можно не платить  ответными поглаживаниями, а ведь это уже пристройка «сверху»… К тому же гостье продемонстрировано, как мало стоят ее  участливые порывы… Это уже тайный «укол»!

Манипуляции весьма разнообразны по технике и целям;  манипуляторы не обязательно действуют по осознанному плану,— у некоторых это происходит «как-то само собой», подсознательно, так что они искренне обижаются, если их уличают в нечестной игре. Иногда лишь в процессе длительного психологического  тренинга человеку удается открыть глаза на то, что в его манере общения — масса незамечаемых им, ставших привычными манипу- лятивных «ходов». Однозначно отрицательное отношение к манипулятивной тактике общения было бы, очевидно, неверным.  Потребность «выигрыша» во что бы то ни стало, безусловно, отражает  эгоцентризм субъекта, однако эгоцентричны ведь не только корыстные, жестокие и холодные люди, но н люди глубоко неудовлетворенные жизнью, несчастливые. И воспитанному человеку приходится подчас закрывать глаза на нечестным путем вырываемые манипулятором «поглаживания», на его потуги самоутвердиться в жизни хотя бы за счет удовлетворения: ну вот, опять удалось пристроиться «сверху»… В иных случаях манипулятор жалок, и многие  подыгрывают ему из жалости.

Манипулятивная тактика подчас улавливается и в действиях партнера, который лишен эгоцентрических побуждений и поступает подобным образом, помышляя о благе собеседника. Так подчас работает психотерапевт со своим пациентом или воспитатель со своим воспитуемым. Сказать о них, что они «манипулируют»  людьми, будет верно лишь в том случае, если ими движут своекорыстные интересы. А поскольку это не так, их искусный контакт с пациентом или учеником относится не к манипулятивному, а к игровому уровню общения, о котором речь впереди*

 СТАНДАРТИЗОВАННЫЙ УРОВЕНЬ

 Этот уровень опять-таки занимает промежуточное положение между примитивным и конвенциональным: резко отличаясь от  примитивного и манипулятивного уровней общения, он «не дотягивает» до конвенционального по той причине, что подлинного ролевого взаимодействия при нем не происходит. Как видно из самого  названия этого уровня, общение здесь основывается на неких  стандартах, а не на взаимном схватывании партнерами актуальных ролей друг друга и постепенном развертывании каждым из них своего «ролевого веера». Другим названием этой формы общения может быть «контакт масок».

Фаза направленности на партнера здесь неудовлетворительна в связи с тем, что подлинного желания контакта или подлинной готовности к общению не отмечается. Нерасположеиность к контакту может иметь множество причин. Вот некоторые из них: чувство обиды и недоверия (хочется отгородиться от партнера), страх  общения (потому что по прошлому опыту оно чаще приносило  разочарования и обиды, чем радость), лень в отношении общения (потому что человек «экономит» душевные силы, которые надо потратить на другого, вступая с ним в контакт), безразличие к другим (человек слишком занят собой, либо высокомерно убежден, что он «выше» окружающих), наконец, просто усталость (не хватает сил на  контакты

В любом случае эта нерасположенность к общению вступает в противоречие с существующими нормами человеческого  общежития, обязывающими к контактам. Общаться принято, но неохота. Как бы найти способ общаться не общаясь?.. Такой способ есть: надо «надеть маску». Последние слова можно было бы  написать и без кавычек: человек располагает «нервно-мускульным гримом», он может придать лицу, тону, позе, жестикуляции  определенные характеристики, которые, по существу, ничем не отличаются от надевания настоящей маски или маскарадного костюма. Итак, в этой фазе человек не готовится к партнерству, а надевает маску, с помощью которой надеется обойтись минимумом усилий (да и  минимумом контакта).

Это может быть, условно говоря, «маска нуля», основной смысл которой выражается словами: «Я вас не трогаю — вы меня не трогайте». Таковы маска безучастности, маска вежливости, маска любезности. Встретить эти маски можно ежедневно: например, в городском транспорте. Существуют определенные стандарты выражения лица при поездке в переполненном автобусе. Тот, кто не удерживает эту маску на лице (раздраженный, пьяный, не в меру развеселившийся человек), непременно поймает на себе косые взгляды окружающих.

Есть «маска тигра»: чтобы боялись. Такова маска  агрессивности, которую можно увидеть на лице подростков, объединившихся в уличную компанию. Или маска высокомерия, маска  неприступности,— их иногда носят люди, от которых зависят другие, и любо- пытно: чем ниже истинный социальный ранг такого субъекта, тем неприступнее он выглядит (швейцар ресторана, официантка,  водитель такси, приемщик ателье и т. д.).

Есть «маска зайца»: чтобы не навлечь на себя гнев или насмешку сильных. Маску послушания подчас видит педагог на лицах иных учеников, когда он входит в класс. Маску робости надевает  подчиненный перед дверью кабинета вспыльчивого начальника. Маска  угодливости появляется на лице просителя, стучащегося в эту дверь. Есть даже «маска клоуна»: ею заранее прикрывают лицо, чтобы не быть принятым всерьез. Таковы маска бесшабашности, маска  чудаковатости, маска простодушия: их иногда встречаем на лице того, кто вне очереди протягивает свой чек продавцу за прилавком.

Существует и особая маска уязвимости: она гласит «не  трогайте меня, без вас тошно» или «мне плохо, а тут еще вы пристали со своими разговорами». Это выражение лица бывает, например, у тяжело заикающихся перед тем, как им предстоит вступить в контакт, и их можно понять: ведь процесс говорения видится им как мука и позор.

Стало быть, маска «готова» уже в первой фазе контакта. Во второй — в фазе отражения партнера — субъект, в первую  очередь, озабочен тем, «чего ему (партнеру) от меня надо». Это сводит восприятие актуальной роли другого человека к оценке лишь того, насколько он «опасен», т. е. насколько активен в своем стремлении «снять с меня мою маску». Одновременно субъекта беспокоит, соответствует ли он принятым стандартам внешнего вида, тона, манер, иначе говоря — «не видно ли партнеру чего-то еще, кроме моей маски (что крайне нежелательно)»; к этому и сводится восприятие себя глазами другого. Нечего и говорить, что при такой настроенности субъект ни партнера, ни себя его глазами по-настоящему не видит — да и видеть не хочет! Ведь у него скорее побуждение создать видимость контакта, чем вступить в контакт.

В третьей фазе — взаимоинформирования — маска как бы  заостряется, делается подчеркнутой; тем самым субъект  «информирует» партнера о своем стремлении как можно скорее свернуть контакт, жестами «говоря» ему: «Я вас не трогаю — вы меня не трогайте», или «Проваливайте, пока вам не досталось», или «Я на минутку, сейчас исчезну, извините», или «Что возьмешь с такого, как я», или, наконец, «Мне плохо, а тут еще вы со своими разговорами». Беседа может иметь благоприятный смысл для  субъекта,, но конгруэнции все же не происходит: «ролевой веер»  субъекта скрыт за маской. И собеседника охватывает неприятное чувство: он ничего худого не сказал, напротив, а с ним как-то… не по- человечески. Другими словами, даже конгруэнция здесь напоминает конфронтацию. В случае же действительной конфронтации только побелевшие губы или покрасневшие уши человека в маске выдают бурю его чувств, маска каменеет; в лучшем случае одну маску сменяет другая (например, «маску клоуна»—«маска тигра»), а подлинного общения все равно нет.

Нет его и в четвертой фазе: отключение от партнера какое-то деревянное, безэмоциональное, если даже вежливое, то излишне церемонное, так что у собеседника остается о нашем субъекте неприятное впечатление — тяжелый, неискренний, скрытный  человек, а за скрытностью, возможно, прячутся плохие намерения… А как еще отнестись к человеку, если он держится столь странным образом, а не живо и естественно?

Такое суждение о с человеке в маске» зачастую легковесно н ошибочно. Есть немало людей, надевающих на себя маски из  мучительной застенчивости и неуверенности в себе. Иногда требуется немалый жизненный опыт, чтобы сразу отличить маску безразличия на лице самоуверенного хама и на лице стеснительного чудака,— настолько сходной бывает «поверхность». Встречаясь с партнером в маске, мы непроизвольно надеваем ее и сами, а это, как уже говорилось, мешает правильному восприятию другого человека. Контакт масок самый яркий пример так называемого «формального общения». Чтобы сделать его хотя бы чуть-чуть менее формальным, искушенные в контактах люди набираются терпения и прибегают к исполнению актерской роли.

Вообразим себе сцену — учительница оставила ученика в классе для разговора с глазу на глаз и видит: тот в маске. Это, например, маска безучастности и одновременно вызывающей неприступности. «Хоть кол на голове теши!» — злится про себя учительница. Но досады своей не выдает н, незаметно наблюдая за подопечным, ищет «ходы» для снятия с него маски. Они могут быть самыми разными; главное, создав у партнера определенные ожидания, не подтвердить их. Скажем, учительница спокойно н холодно перечисляет факты нарушений дисциплины этим учеником и,  кажется, идет к какому-то крутому выводу (маска на его лице все больше каменеет). Неожиданно переменив тон, она спрашивает, где его носовой платок. И по-матерински ворча, вытирает платком  несуществующую кляксу на его лбу (маска внезапно дрогнула» хотя бы на миг спала). Л дальше: «Ну ладно, вернемся к твоему поведению. Что ты сам об этом думаешь?»

Другой вариант. Разговор начинается учительницей  по-хорошему, хотя она отлично видит, что ученик не верит ей и все более упрямо замыкается в себе. Очевидно, он ждет, что дело закончится призывами к его совести, доброте и т. п. Ему уже кажется, что он вот-вот пристроится к собеседнику «сверху» в своей неразумной оппозиции к старшим и ко всему, что они говорят. Но вдруг учительница меняет тон и насмешливо отзывается о каком-либо увлечении подопечного или о его компании. Маска падает, ученик протестует, возражает. Теперь его надо выслушать не перебивая. Далее учительница  заявляет, что она остается при своем мнении, либо, наоборот, выражает готовность обдумать и пересмотреть это мнение. Как бы то ни было, ситуация формального общения отчасти преодолена.

Все это внешне напоминает манипуляции (учительница  пытается снять маску с ученика, подобно тому как это любит делать манипулятор со своими партнерами). Однако сходство чисто  внешнее: у учительницы в отличие от манипулятора нет корыстной цели контакта. Она искренне озабочена тем, что происходит с ее подопечным, она думает о его пользе, и только умственно отсталый или патологический упрямец не почувствует этого в беседе Поэтому ее «ходы» следует отнести не к манипулятивному, а к  игровому уровню общения, о котором речь впереди.

 ИГРОВОЙ УРОВЕНЬ

 Теперь мы перешли к- уровнем общения, которые*  располагаются «над» конвенциональным, т. е., обладая полнотой и  человечностью последнего, превосходит его тонкостью содержания и  богатством оттенков* Этими качествами отличается среди прочих  игровое общение.

В фазу направленности на партнера здесь не просто  встроена забота о том, чтобы он имел принципиальную возможность пристройки «рядом». Здесь заранее есть живой интерес к личным особенностям собеседника, к его «ролевому вееру», причем интерес не своекорыстный, а проникнутый симпатией к человеку. Этот особый нюанс контакта — интерес к другому — привносит в  предстоящее общение дух праздничной приподнятости. Так чувствуем мы себя, приглашая кого-то нравящегося на танец, либо усаживаясь перед телевизором в предвкушении хорошего фильма, либо берясь за газету с незаполненным кроссвордом. Из сказанного следует, между прочим, что на игровой уровень общения (как и на другие высокие уровни) мы выходим лишь с теми людьми» которых хотя бы немного уже знаем и с которыми нас связывает определенное чувство — если не взаимное, то, по крайней мере, еще не омраченное обидами и разочарованиями.

В фазе отражения партнера это чувство обеспечивает нам  обостренное восприятие его «ролевого веера» с особой  чувствительностью к его индивидуальным ролям. Что касается схватывания собственной актуальной роли его глазами, то здесь нам  свойственно приписывать собеседнику интерес и доброжелательность,  присущие в таком контакте нам самим) Кстати, заинтересованность — наша собственная и приписываемая партнеру — вполне законна. Разве человек менее интересный объект, чем природа (например, озеро, вулкан, обитатели океана), или техника (схема, прибор, автомобиль), или произведение искусства (картина, статуя,  звучащая музыка)? В сущности, любой встречный полон для нас проблем и загадок как явление высочайшего уровня сложности,— мы просто забываем об этом, оглушенные своими хлопотами,  обидами, подозрениями или усталостью. Но об этом не забывают (и напоминают нам) большие поэты, такие, как Уолт Уитмен или Александр Блок. Вообще, об этом изо дня в день напоминает нам искусство, пришедшее в дома с радиоприемниками и  телевизорами. Даже смотря посредственный фильм, где все-таки нас побуждают исследовать движения души ничем не примечательного  персонажа, мы отчасти сливаемся с ним: ведь в нем есть что-то симпатичное, «наше». Отчего же, выходя на улицу или на  лестничную площадку, мы вдруг утрачиваем драгоценную способность видеть «наше» в других?..

Думается, вот отчего: недостает симпатии к людям, недостает веры в их симпатию к нам. И можно умом признавать: да, человек, вообще, не менее сложен и интересен, чем, скажем, атом; а вот в сердце ничто не шевелится, и мир людей «сереет» на глазах… Зато сколько радости, когда на этом «сером фоне» возникает кто-то, вызывающий симпатию, будящий в нас участие, интерес! Лучше  всего раскрыть специфику игрового уровня общения, обратившись к психологии влюбленности. Имеются в виду не обязательно  отношения полов; это понятие шире. Можно быть влюбленным в  преподавателя, в живущего по соседству одинокого старика, в чужого ребенка, в киноактера, знакомого только по экрану…

В третьей фазе контакта — фазе информирования партнера, или взаимоинформирования,— «игровой» уровень общения целиком  подтверждает свое название. Субъекту хочется быть интересным для своего партнера, и он непроизвольно «играет», чтобы  «интересно выглядеть». Взгляните на лицо девушки, когда она беседует с нравящимся парнем: это не то лицо, что дома, на кухне… Да и парень смотрится не так, как в своей компании или на  волейбольной площадке. Здесь не обязательно сразу понравиться партнеру: главное — заинтересовать, заинтриговать его, а для этого надо чрезвычайно чутко улавливать его реакции в беседе, следить за его «ролевым веером» и контролировать собственный, чтобы не испортить игру бестактностью, поспешностью, неповоротливостью или  излишним напором.

«Играют» в этим смысле по-разному. Можно радостно разделять суждения собеседника: наполовину от души, наполовину из потребности удержать, не разрушить приятный контакт. Такова конгруэнция на этом уровне общения. Ценность возникшей  человеческой связи — на первом месте. То, с чем не согласен, хочется обдумать отдельно, в одиночку: а вдруг я неправ, а прав мой симпатичный собеседник? С выводами спешить незачем; неспроста же он мыслит так, а не этак; что-то за этим стоит. Несогласие — повод для дальнейших встреч и разговоров.

Можно пойти и на конфронтацию с партнером: поддеть его, заставить удивиться, разозлиться, сконфузиться — все это для того, чтобы чуть больше раскрылся его «ролевой веер»; при этом вы сами временно пытаетесь спрятаться за масками или  актерскими ролями. Это внешне похоже на манипуляцию, но  испытываемые вами чувства к партнеру существенно меняют дело. Ведь манипулятор равнодушен или недружелюбен к другим, выигрыш и самоутверждение для него самоцель, огорчение партнера его только радует. Здесь же все строится на неравнодушии к партнеру, и он, интуитивно это чувствуя, готов простить вам иные «уколы». Когда психотерапевт «переигрывает» пациента либо воспитатель — воспи- туемого, это делается в интересах последнего; нередко человек втайне ждет и надеется, чтобы кто-то, превосходящий его умом и знаниями, но относящийся к нему чутко и доброжелательно, «обыграл» его и тем самым ему помог. Лишь в редких случаях человек не в состоянии отличить неравнодушного к нему «игрока» от манипулятора.

Партнер игрового общения то неявно, то открыто дает вам понять, что для вас обоих возможны и желательны любого типа пристройки друг к другу. Пристраиваясь «сверху» в каком-то эпизоде диалога, он не вызывает у вас чувства униженности — это скорее чувство азарта, игрового соперничества. Иначе и быть не может: ведь вы не безразличны партнеру и ваше унижение искренне огорчило бы его самого. Он не стремится к самоутверждению за ваш счет, а зовет к игре — к столкновению сил, различающихся натур,  вкусов, мнений, чувств. Он хочет, чтобы вы, сбросив апатию,  недоверие и робость, проявили себя ярко, во всей красе, со всеми  слабостями (которые в этом контексте общения заведомо простительны), но и со всеми своим? достоинствами. Поэтому здесь уместны н злое пародирование, и меткая насмешка, и высказывания, ставящие  другого в тупик,— словом все, что на более низких уровнях общения привело бы просто к ссоре. Конфронтация на игровом уровне общения сопоставима с ссорой влюбленных, отлично чувствующих друг друга.

После сказанного становится понятнее необычная мысль Ф.  Шиллера в одном из его «Писем об эстетическом воспитании»: «Человек только там играет, где он человек в полной мере, и только там он человек в полной мере, где он играет».

У К. С. Станиславского есть удивительное напутствие актеру: «Играй не себя — играй партнера». Речь, понятно, идет не о том, чтобы актер, которому поручена, например, роль Гамлета, в сцене с Полонием переставал быть Гамлетом и перевоплощался вдруг в Полония. Речь о другом: Гамлет в сцене с Полонием уже не тот, что в сцене с Офелией или королевой-матерью. Взаимодействие с данным конкретным партнером должно придавать неповторимые оттенки игре актера-Гамлета, ибо на сцене, как и в жизни, один человек при полноценном контакте непрерывно отражается в другом. Актер-Гамлет, взаимодействуя с актрисой Петровой в роли Офелии, выглядит не совсем так, как с актрисой Ивановой в этой же роли. Более того, его сегодняшнее исполнительство в ансамбле с  Петровой не совсем таково, как во вчерашнем спектакле, поскольку оба нынче в несколько ином настроении, и это придает их  взаимодействию новые оттенки. В оттенках, в едва уловимом творческом «чуть- чуть» и заключена пронзительная правда, жизненная достоверность актерской работы.

В общении на игровом уровне партнеры «играют друг друга», «отражаются друг в друге» подобно отличным актерам, хорошо усвоившим уроки Станиславского. И в их контакте непременно возникает свторой план» — то, что чувствуется, но не называется словами, ибо выразить это в словах может лишь поэт (а подчас и поэзия в этом бессильна — уместнее музыка). Вообще, можно сказать так: в игровом общении присутствует дух музыки,  музыкальной драматургии.

Вероятно, поэтому на игровом уровне четвертая фаза контакта — фаза взаимоотключения — не требует обоюдного исполнения  прощальных ритуалов; можно обойтись без них, «отпустив» друг друга взглядом, неуловимым жестом, прикосновением… Партнерам все ясно без слов; если и исполняется ритуал прощания, то делается это в ироническом ключе, с подтекстом: «Мы-то оба знаем, что» раскланиваясь или пожимая друг другу руки, немного валяем дурака, театрализуем наше прощание».

Владение игровым уровнем контакта требует немалого  артистизма, духовной утонченности. В этом, может быть, заключена древняя загадка того, что называют обаянием человека.

Огромна роль игрового общения в преподавательской деятельности. Так, вся система интенсивного обучения, разработанная видным болгарским ученым Г. Лозановым, связана, по существу, с выведением учащихся на игровой уровень взаимодействия;  преподаватель при этом раскрывает свои возможности не только как авторитетный знаток своего предмета, но и как актер и режиссер. Сходное отношение к делу демонстрирует известный советский  учитель, подлинный мастер урока Е. Н. Ильин (см. его книгу сИскусство общения».— М., 1982). Проявляя неисчерпаемую изобретательность в построении занятия как своеобразного высокоодухотворенного «спектакля», ориентируя свои действия не на безликую смассу»  учеников, а нередко «на одного» (ибо «работа с одним — путь ко всем»), этот автор определяет задачу преподавателя следующим образом: «…Быть художником своего урока, то есть сценаристом, режиссером, исполнителем и, конечно же, взыскательным  критиком…»

Методические достижения учителей, работающих, как Е. Н. Ильин, в «игровом ключе», следовало бы пропагандировать как можно шире, с привлечением средств кино и телевидения. Ведь искусство педагогического общения нельзя освоить по учебникам» как нельзя заменить захватывающий спектакль его описанием…

 ДЕЛОВОЙ УРОВЕНЬ

 Еще один уровень диалога, располагающийся выше  конвенционального,— деловое общение. Имеются в виду не просто «деловые контакты» как род человеческих занятий. Реальные  деловые контакты совсем не обязательно протекают на «деловом  уровне», о котором сейчас пойдет речь; они нередко выглядят как  общение на манипулятивном или стандартизованном уровне.  Особенности собственно делового общения раскрываются опять-таки при анализе содержания фаз контакта.

В первой фазе (направленность на партнера) собеседнику, конечно, заранее обеспечивается возможность пристройки срядом». Но, кроме этого, партнер вызывает особый интерес как учасник коллективной деятельности, как человек, который может помочь, или тот, кому необходима ваша помощь в интересах общего дела. Это сразу создает особый род близости, знакомый каждому, кто имел случай оценить радости совместной работы или сотворчества.

Во второй фазе (взаимоотражение) партнеры весьма зорки н чутки друг к другу, но это качественно иная обостренность  восприятия, чем на игровом уровне. Здесь наше внимание привлекает не столько «ролевой веер» собеседника (н собственный «ролевой веер» его глазами), сколько степень его умственной и деловой активности, его включенности в нашу общую задачу. Поэтому в таком контакте люди подчас перестают думать о том, как они выглядят и какие свои индивидуальные роли раскрывают перед партнером: это не столь важно; на первом месте — дело. То же происходит в третьей фазе (взаимоинформирование).

Вот встретились два педагога: они обсуждают реформу  народного образования, между ними завязывается дискуссия. Оба так увлечены предметом разговора, что со стороны могут выглядетькомично: один, пытаясь получше сформулировать мысль, закидывает голову назад и переходит на фальцет; второй, выражая решительное несогласие, приседает, хлопает руками по бедрам… И тот н другой отлично умеют выглядеть солидными и представительными, когда надо, но сейчас им не до этого. Обоим важна истина, и совместные поиски ее отодвигают далеко на задний план все, что имеет  отношение к собственному «Я» каждого из них. Это придает особый прикус спору-конфронтации, протекающей на деловом уровне общения. Кто именно прав — я или собеседник,— не имеет серьезного значения; я готов отказаться от своей точки зрения, если мне докажут мою неправоту; столь же честны, я верю, помыслы собеседника. И если мы не сошлись во взглядах, это не повод к взаимной неприязни, а лишь повод к «домашнему анализу» всего, о чем мы говорили, и к возобновлению дискуссии. Личная обида, переживаемая кем-то после подобной конфронтации, изобличает неподлинность имевшего место делового общення: оно определенно не было деловым — по вине партнера или по вашей собственной. Возможно, под видом  делового общения один из партнеров пытался манипулировать другим; тот, кому это удалось, удовлетворен; пронгравший обижен… Но не истина, не дело были превыше всего в случившемся споре!

Маститый ученый, имеющий большой опыт в организации  «круглых столов» и «мозговых штурмов» яа животрепещущие научные темы, рассказывал автору этих строк: «Работа ждет продуктивно, если за столом 6—8 человек, а вокруг никого больше. Но если тс же толковые люди вместе со своим столом помещаются на сцену или находятся под прицелом телекамер,— если, иначе говоря, появляется аудитория, обычно все идет насмарку: нет ни свежих идей, ни внезапных озарений, ни остроумных доказательств: участники  начинают заботиться о том, как они выглядят, эффектно ли говорят, и это мешает поискам истины». Вот отличная модель того, как с делового уровня общения люди (в данном случае из  невинного тщеславия) порой скатываются на стандартизованный и мани- пулятивный.

Деловое общение совсем не обязательно иллюстрировать  спором ученых мужей. Вообразим себе двух механиков, занятых  ремонтом и сборкой сложного агрегата, или художников, совместно  создающих декоративное панно, или космонавтов, выполняющих свои нелегкие задачи на орбитальной станции. В любом случае наблюдаем одно и то же: «Я» человека отодвинуто назад: на первом месте — дело. Кто-то в сердцах может обругать другого — и преобиднейшим, казалось бы, образом, а обид нет, «инцидент исчерпан» уже через секунду, ибо заниматься своей личностью или личностью партнера в этой «надличной» (любимое слово А. Эйнштейна) ситуации глупо, да и некогда. Но есть и в деловом общении свой «второй план»:  поэтический, «музыкальный», как на игровом уровне.

«Музыка» возникает оттого, что личности, отодвинутые назад, здесь тем не менее соприкасаются и при всем их возможном несходстве объединяются: общим делом, общей заботой,  совместным честным поиском истины или поиском выхода из трудных положений. Происходит это сближение без специальных усилий партнеров и даже в обход их сознания. Слетал пилот Иванов в нелегкий рейс со штурманом Петровым — и ни о чем-то, кроме дела, словечком не перемолвились, а вот встретились через год — и чувства друг к другу почти братские… Работали инженер  Михайлова и инженер Александров над общим проектом — и было им не до игр, которые так волнуют молодых мужчину и женщину, а кончилось дело вступлением в брак…

Общаясь на деловом уровне, люди выносят из контактов не только определенные зримые «плоды» совместной деятельности, но также исключительно стойкие чувства взаимной  привязанности, доверия и теплоты. Или, напротив, почти неустранимые  антипатии друг к другу! Ведь в деле человек раскрывается  наиболее полно и с наиболее существенных сторон. Артистизм,  обаяние — все это чудесно, но в это можно и сыграть, а дело — оно отметет игру и выставит в человеке все, чем он является в  действительности. Смешные его стороны (закидывание головы, фальцет) или черты малоприятные (грубость, вспыльчивость) перестают казаться первостепенными, если с этим человеком испытываешь настоящее «чувство локтя». Его неумение красиво говорить  искупается, как мы убеждаемся, работая вместе, способностью тонко чувствовать, искренне сопереживать.

Если общение на игровом уровне празднично, то на деловом оно много будничнее, зато глубже, серьезнее. Есть люди, не научившиеся «играть», зато умеющие работать, сотрудничать, да так, что залюбуешься неброской, прячущейся в тень красотой их сердца, мощью ума.

Особые, обычно неявные связи, объединяющие людей в их  совместной работе, определяют и характер четвертой фазы контакта — фазы взаимоотключения. Здесь не место ни церемонности, ни  пышности в выражении чувств, но за внешней суховатостью прощаний (как, впрочем, и встреч) чувствуется теплота. Эта атмосфера  межличностных отношений коллег, сотрудников, неплохо передана в одной из популярных песен:

Уходишь — «Счастливо!» Приходишь — «Привет!»

Деловой уровень общения идеально подходит для коллектива, и этот идеал повседневно воплощается в жизнь трудовыми  коллективами нашей страны — от производственных бригад до комиссий, советов, комитетов самого высокого ранга. Дух подлинного коллективизма проявляется среди прочего в том, что люди нетерпимы к примитивному и манипулятивному общению, стремятся устранить бездушный «контакт масок», ценят друг в друге способность к игровому общению (когда оно уместно), а в наибольшей степени культивируют контакты на деловом уровне общения. Этим и  определяется культура взаимоотношений в коллективе, именно этим, а не образованностью людей или их умением краснобайствовать на темы искусства, литературы, нравственности, философии и на любые иные «высокие» темы.

ДУХОВНЫЙ УРОВЕНЬ

 Высший уровень человеческого общения — духовный — столь же 1рудно уложить в точные определения, как трудно дать  «научный» ответ на вопрос, что такое любовь^ Мы сочтем свою задачу выполненной, если наметим хотя бы некоторые внешние контуры этого явления; сущность же его невозможно передать вне самого контакта на духовном уровне. Точно так же нельзя «передать» сущность поэмы или сонаты, рассказывая о них, а не читая или исполняя произведение.

Формальное (и заведомо обедненное) описание духовного уровня общения мы будем основывать на анализе фаз контакта, как это делалось в предыдущих случаях. Здесь, однако, для любой фазы контакта характерно следующее: партнер воспринимается как  носитель духовного начала, и это начало пробуждает в нас чувство, которое сродни благоговению. Поясним сказанное примерами.

Вступая в духовный контакт с пожилым собеседником Икс, мы, конечно, отдаем себе отчет в том, что он не более чем человек; одни угадываемые особенности его личности и биографии вызывают уважение, другие оставляют нас равнодушными, третьи, можег быть, настораживают или решительно не нравятся. Но есть в Иксе, в его облике и словах что-то такое, что побуждает нас видеть в нем  большее, чем единичного человека: он предстает перед нами как воплощение рода человеческого, и его судьба «читается» как судьба Человека вообще, а в особенности — Человека определенной эпохи. Мы чувствуем: он мудр, и эта мудрость необыкновенно значима для нас, ибо его совесть и разум бились над проблемами, стоящими перед каждым человеком (и перед нами тоже). Он не решил многих проблем, но, по крайней мере, отделил для себя истинные от мнимых и необычно, очень по-своему формулирует эти истинные проблемы. Он много пережил и передумал — и в нем привлекательна мудрость опыта. Он стар — ив нем нас трогает мудрость старости. Мы  благоговеем именно перед этими началами в нем, а не перед ним самим как конкретным лицом (в этом плане с нас достаточно уважения и  чуткости). Благоговение перед конкретным лицом — подданного перед монархом, верующего перед епископом, меломана перед знаменитым пианистом — отнюдь не доказывает «духовности» благоговеющего. Впрочем, люди, к благоговению вообще не способные, почти всегда бездуховны.

Мы взяли самый, так сказать, легкий пример духовного кон- такта. Через всю историю литературы проходят образы мудрых стариков, коим почтительно внимают молодые люди, томимые  «духовной жаждой». В действительности партнером духовного  общения может стать любой человек, если в нем хотя бы на время вспыхивает, по старинному выражению, «искра божья». Ни возраст, ни пол, ни образование, ни степень начитанности роли не играют.

Можно вступить в контакт на духовном уровне с маленьким ребенком, когда его занимают не конфеты и игрушки, а загадки мироустройства, проблемы добра и зла, тайны языка, поэтические или музыкальные образы. Контакты на духовном уровне нередки между подростками и между юными людьми обЬего пола,— ведь у них возраст личного, гражданского и духовного самоопределения, возраст постановки задач и сверхзадач начинающейся взрослой жизни. Духовное общение между женщиной и мужчиной, лежащее в основе истинной любви между ними, воспевается поэтами от древнейших времен до нынешних. Дружба, построенная на духовном контакте, нередко сохраняется на всю жизнь; яркие примеры нам дают жизнь и дружба К. Маркса и Ф. Энгельса, А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Радости духовного общения привлекают людей в дискуссионные клубы и кружки по интересам, в литературные  объединения, театральные и художественные студии.

Замечательной чертой В. И. Ленина была его любовь к  беседе с глазу на глаз с ходоком из далекой деревни, с  полуграмотным солдатом, со скромной работницей. Эти встречи неспроста врезывались в память собеседникам В. И. Ленина: он был  прекрасным слушателем и умел побуждать к разговору о самом  главном, о чем «душа наболела». Он видел и умел раскрыть в любом собеседнике, прежде всего, духовное начало, и разговор  превращался в общение иа духовном уровне, даже если начинался с самых земных предметов, таких, как хлеб, гвозди, мануфактура или патроны.

Можно с уверенностью сказать: тот, кто считает духовное общение но привилегией «культурной элиты» и любит рассуждения на тему, кто «дорос», а кто «не дорос» до такого общения,— в лучшем случае сноб, а в худшем — сам человек бездуховный. Марк Твен метко сказал, что с крупным человеком и вы чувствуете себя крупней, а ничтожество обязательно даст вам понять, какое вы сами  ничтожество. Ценя духовное начало в другом, мы развиваем его н в себе. Развив его в себе, еще больше ценим его в других, причем крупицы духовности радуют нас так же, как ее залежи. Это ведь не тот «объект», который поддается взвешиванию и измерению… На  редкость нравственно поступали предки, с теплом и уважением  относясь не только к своим мудрецам, но и к своим юроднвым!

Фаза взаимонаправленности партнеров на духовном уровне  общения проникнута не просто интересом н симпатией к собеседнику и не только предвкушением захватывающего разговора. Вдобавок к этому здесь есть вера в возможность приблизиться в беседе к постижению высочайших ценностей человечества. Собеседник Любим нами уже за то, что с ним можно оторваться от обыденной работы своего сознания. И эта любовь настраивает нас на своего рода пристройку «снизу». Но духовное общение не может быть односторонним: либо его нет, либо в него вовлечены оба партнера. И так как оба заранее готовы к пристройке «снизу», это создает  особую доверительно-воодушевленную, можно сказать, трепетную  атмосферу контакта.

В фазе взаимоотражения, а затем взаимоинформирования собеседник и чрезвычайно чувствительны к душевному состоянию друг друга, к малейшему «повороту» мысли друг друга. Они настолько растворены один в другом, что одни способен закончить фразу, начатую другим. Оба высоко спонтанны (открыты, порывисты) и побуждают друг друга к спонтанности. Поэтому при внезапно пришедшей в голову важной мысли один горячо перебивает другого, но другому это не кажется бесцеремонностью; он, напротив, рад охватившему собеседника вдохновению. Свобода самовыражения для обоих безгранична: тот, кого перебили, сознает свое право перебить партнера при таком же собственном порыве. Дух  конгруэнции витает над головами говорящих, даже когда они спорят — неистово схватываются при каком-то расхождении. Расхождение для обоих мучительно и должно быть устранено — вот причина их  горячности. Вспомним для контраста: при «контакте масок» даже  конгруэнция напоминает конфронтацию. Здесь наоборот.

Подавленность, уязвленность, беспомощность партнера в  изложении мысли — все это вы воспринимаете здесь как собственное  огорчение. Схваченная вами неправота собеседника требует от вас отдачи всех душевных сил, чтобы заставить его убедиться в своей неправоте. Его упорные заблуждения (вернее, то, что вам кажется  таковыми) оставляют в вас чувство тревоги, а далее, в «домашнем анализе» всего сказанного, вы многократно возвращаетесь к его и своим доводам, ставя перед собой вопрос: «А может, это я неправ? А может, я его не так понял?..»

Фаза взаимоотключения партнеров бывает на духовном уровне общения изрядно затруднена. Столько хочется еще сказать друг другу, что расстаться, кажется, невозможно. И вот люди, не только молодые, но и старые, готовы в течение целой ночи провожать один другого домой («Теперь я вас провожу…» «А теперь— я вас…»), чтобы только всласть и окончательно обоим выговориться. Но духовно активный человек никогда не может выговориться  «окончательно», и контакт обычно прерывается из-за обоюдной усталости или под напором неотложных житейских обязательств каждого. При этом люди благодарны друг другу и за взаимопонимание, и за разногласия. Если они немного сентиментальны, то не стыдятся выразить эту благодарность. Если суровы, она все равно чувствуется во взгляде, рукопожатии, особом прикосновении…

Как видим, духовное общение соединяет в себе самые  привлекательные черты игрового и делового (живой интерес к  личности партнера, взаимное побуждение к спонтанности, совместный поиск истины, благородное стремление к единодушию и согласию). Но к этому оно прибавляет еще что-то свое, необычайно сильное, делающее контакт незабываемым. Позволим себе чуть  перефразировать приводившиеся слова Ф. Шиллера: человек только там человек в полной мере, где он духовен… Но Шиллер вовсе не нуждается в «поправках»: понятие «играть» в контексте его  рассуждений сливается с понятием «быть духовным»!

Духовность имеет разные ступени, причем «лестница»  выстраивается поистине бесконечная. Лучше даже сказать, что здесь  множество лестниц: ведь это не спорт, где один человек может занять ступеньку повыше, чем другой… (Бессмысленно скрашивать,  например, «кто выше» — Пушкин или Лермонтов, Бах или Гендель; ответ будет «детским»: «Оба выше!») Высоты духа неизмеримы, у какой бы лестницы мы ни стояли. Но, огрубляя реальность, можно все-таки указать на два «сорта» духовности: незрелую и зрелую. Об этом есть редкое по глубине высказывание в письмах выдающегося русского физиолога А. А. Ухтомского:«Пока человек не освободился еще от своего Двойника, он, собственно, не имеет еще Собеседника, а говорит и бредит сам с собою; и лишь тогда, когда он пробьет скорлупу и поставит центр тяготения на лице другого, он получает впервые Собеседника. Двойник умирает, чтобы дать место Собеседнику» (Пути в  незнаемое—М., 1973.—С. 385).

В самом деле, воодушевление духовных контактов юности  питается, в первую очередь, жаждой найти «второе Я» в мире  (Двойника). И какова же радость молодых людей, когда они узнают себя в другом,— узнают до мелочей и до самых тонких душевных движений! В эти мгновения душа «выговаривается», а значит, впервые живет полной жизнью. Ведь личность, вообще, обретает себя во всей полноте только тогда, когда она находится в диалоге с другой личностью. Точно сказано об этом у замечательного  советского литературоведа М. М. Бахтина: «Подлинная жизнь личности доступна только диалогическому проникновению в нее,  которому она сама ответно и свободно раскрывает себя». Однако «самообретение» личности не должно стать концом духовного пути; грустно, если так; и эта грусть звучит в словах А. И. Куприна: «Лишь до семнадцати-восемнадцати лет мила, светла и бескорыстна юношеская дружба, а там охладеет тепло общего тесного гнезда, и каждый брат уже идет в свою сторону, покорный собственным влечением и велению судьбы» (Соч.— М., 1958.— Т. 6.— С, 164). Если духовное начало в человеке с переходом к зрелости не  оскудевает, дальнейший его путь в том, чтобы именно «поставить центр тяготения на лице другого», хотя этот другой «идет в свою сторону», для чего и надо «пробить скорлупу», то есть научиться видеть мир глазами другого — не близкого, не «Двойника», а л ю б о г о  другого, в ком ощущается духовный порыв. Так обретают Собеседника и так начинается зрелая духовность.

Распространено мнение, что духовный уровень контакта  обязательно связан с заведомым отбором «высоких предметов» для разговора. Если мы ведем речь, например, о литературе, то это «духовное общение», а если о покупке одежды, то нет… В противовес этому заметим: разговор о литературе может быть бездуховным, а о покупке одежды духовным. Духовность обеспечивается не  отбором тем, а глубиной «диалогического проникновения» людей друг в друга. Беседа на самую бытовую и даже низменную тему может перейти на духовный уровень, если только тема послужила поводом для «проваливания» собеседников в глубины собственной души и души другого. Момент такого «проваливания» есть выход из  обыденности жизни — и человек вдруг осознает себя «дважды живым»: он существует в данной среде, в данном конкретном облике и в путах своей судьбы, в недолгом биологически отпущенном времени, но также в ослепительной сфере духа, в эпохе, в нескончаемой истории, в борьбе и развитии идей, чаяний, образов…

 «ПОЛИФОНИЧНОСТЬ» РЕАЛЬНОГО ДИАЛОГА

 Мы попытались набросать различные контуры диалога в  зависимости от того, на каком уровне общения он развертывается. Эта схема, удобная, как можно надеяться, для анализа контактов, а еще больше — для самоанализа с поиском ошибок и неточностей в машем повседневном общении, все же остается не более чем схемой. Приметой живого, реального диалога является то, что он почти всегда протекает более чем на одном уровне или  перескакивает с одного уровня на другой.

Описывая манеру общения, присущую примитивному партнеру, мы уже отмечали, что его все-таки можно «воззвать» к более тонкому и человечному контакту. Жизненный опыт поневоле  научил его одевать маски; и пусть, скажем, маска вежливости плохо держится на его лице,— он способен, по крайней мере, стараться не грубить. Пусть он не умеет или поначалу ленится вникать в вашу из актуальную роль и в свою роль вашими глазами, но, держа такого партнера на известной дистанции и при этом постепенно выказывая ему свое участие или дружелюбие, вы можете добиться от него более пристального и вдумчивого взгляда, а заодно и большей сдержанности, большей предупредительности. Ведь что такое  разговор по-доброму, понятно любому человеку. Если в его жизни не  было приветливых родителей, воспитателей, то были хотя бы на короткое время какие-нибудь дружеские связи, научившие его не только сгнуть свое», но и вслушиваться, не только сиспользовать» партнера, но и сопереживать ему. Возможно, не удерживаясь на  конвенциональном уровне общения, он будет то и дело скатываться к  примитивному, но возврат на более высокую ступень общения для- него, в принципе, возможен.

Тут следовало бы заметить, что в нашей стране давно  канули в Лету стемные мужички», не владеющие никакими уровнями общения, кроме примитивного. Да и были ли они когда-нибудь?.. Со страниц русской классики встают чаще бесправные и  малообразованные люди, которым удобнее всего было прикидываться примитивными перед любым барином. Так и шишек доставалось поменьше, и выгод побольше. Иначе говоря, полуактерская игра в снеотесанного хама» была не чем иным, как их манипуляцией. В собственной среде, в близком кругу, с уважаемым человеком сиз своих» эти «неотесанные» обнаруживали, к удивлению и  умилению беллетристов, способность не только к конвенциональному, но и к духовному уровню общения. Последний, как уже  подчеркивалось, определяется не образованием, а складом ума, силой  нравственного чувства, степенью теплоты к людям и эстетическим чутьем. Вспомним в этой связи о некоторых героях Н. С. Лескова, выросших в нищете и невежестве, но несущих в себе немеркнущий свет духовности.

Сегодняшний «примитивный» партнер зачастую тоже  манипулятор. Примитивные формы контакта, как это ни парадоксально, характерны ныне скорее для ожесточенных вечной спешкой горожан, чем для жителей глухой деревни. Помимо школы, клуба,  радиоприемника, библиотеки и т. д.— всего, что делает деревню отнюдь не такой уж «глухой», на человека там продолжают влиять вековые традиции сдержанности, приветливости, такта, хлебосольства,  гостеприимства… И не раз случается, что горожанин, попавший в деревню, находит там для себя атмосферу общения, о которой и не мечтал в городе. Эти явления в последнее время привлекают пристальное внимание писателей и социологов как у нас в стране, так и за  рубежом.

Иначе говоря, в «примитивизм» партнера нет полной веры. По-настоящему примитивны бывают лишь люди с психическими  нарушениями определенного («органического») типа: перенесшие  тяжелую травму головы или серьезное мозговое заболевание,  страдающие хроническим алкоголизмом, болеющие эпилепсией с частыми припадками и т. п. В остальных случаях партнер не столько примитивен, сколько позволяет себе быть таковым или  изображает это в своекорыстных целях. Люди, как известно,  несовершенны, и для каждого из нас возможно скатывание на  примитивный уровень общения (достаточно вспомнить наши родственные н внутрисемейные ссоры…). Памятуя об этом, каждому следует учиться отвечать на примитивные выпады партнера не в том же духе, а как-то иначе, чтобы и партнер переменил тон. Это немалое мастерство, и, возможно, со временем ему начнут обучать в школах или вузах.

Законченный манипулятор, неспособный подняться в диалоге выше маннпулятивного уровня общения, также редкость. Как  правило, человек склонный к манипулятивному общению, способен к контакту и на более высоких уровнях, включая духовный. Смотря с кем и в какой ситуации возникает контакт! Многие персонажи Ф. М. Достоевского манипулируют собеседниками (и не только грубо, как Фома Опискнн обитателями села Степанчнково, но н чрезвычайно тонко, как Грушенька — Алешей Карамазовым). Однако  нескончаемые напряженные разговоры, «выяснения отношений», столь характерные для книг Достоевского, представляют собой острую смесь маннпулятивного общения с игровым и духовным. И это, безусловно, усиливает впечатление необыкновенной жизненности, правдивости взаимоотношений между персонажами.

Приведем в связи с этим выдержку из романа Ивлиа Во «Не жалейте флагов»: «Он наслаждался сложным искусством компоновать,  согласовывать во времени и должным образом уравновешивать элемент повествовательный и краткое замечание, наслаждаться взрывами спонтанной пародийности, намеками, которые один поймет, другой нет, переменой союзников, предательствами, дипломатическими  переворотами, возвышением и падением диктатур; все это могло  случиться в течение часа, пока сидишь за столиком… Неужели это утонченнейшее, взыскательнейшее из искусств похоронено?»

Хотя речь в этом отрывке явно идет не о диалоге, а о  беседе по меньшей мере втроем (что усложняет ситуацию),  попытавшись приложить к сказанному наши представления об  «анатомии диалога», отмечаем: перед нами общение, несомненно,  игрового уровня, однако оно в одно и то же время сползает к  манипулятивному уровню («предательства»» «дипломатические  перевороты» и т. п.) и захватывает духовный уровень (этот вид  общения для нашего персонажа — «взыскательнейшее из искусств», подлинное н вдохновенное творчество с мобилизацией всех  интеллектуальных и эмоциональных ресурсов). Так, собственно, и бывает в реальности, и чаще — только так. Общение развертывается на нескольких уровнях одновременно (один уровень явный, остальные скрытые) подобно тому, как в хоровой партитуре партии «движутся» каждая по своему нотному стану; временами скрытый уровень общения («побочный голос») становится явным н выходит вперед, делаясь даже единственным на известное время; но затем явным оказывается другой, а остальные приглушаются, прерываются или вовсе иссякают. Эта «полифоничность» реального контакта  характерна не только для изощренных собеседников-интеллектуалов, но и для всяких А и Б, случайно встретившихся на скамье парка.

Даже партнер «в маске» не так беден в общении, как это следует из схемы. За маской угодливости мы можем почувствовать ненависть, за маской агрессивности — неуверенность в себе, за маской безучастности — любопытство и т. д. Кроме того, следует учесть, что в реальных контактах партнер может вдруг снять загодя надетую маску или же, начав с контакта на любом уровне, на ваших глазах надеть маску, показывая этим свою уязвленность, возникшее у него недоверие или негативное отношение к вам.

Собственно говоря, даже контакт на высшем, духовном уровне фактически полифоничен: в нем есть эпизоды, когда один из  партнеров (или оба) опускаются до манипулятивного и даже до  примитивного уровня. Низшие уровни общения могут звучать в высших как «побочные голоса»: если невнятные, то мимолетные. Представим себе, к примеру, диалог мужа и жены, только что вернувшихся из театра. Они полны впечатлений и, перебивая друг друга,  обсуждают потрясшую их игру актеров, спорят о замысле спектакля, снова и снова вспоминают отдельные мизансцены, интонации, паузы… Их общение, вне всякого сомнения, развертывается на духовном уровне.

Однако это люди, достаточно хорошо узнавшие друг друга, и оба уже располагают грузом взаимных обид, претензий и  неподтвержденных ожиданий («идеальным» брак бывает только в мечтах). Поэтому в возражениях или суждениях мужа на тему спектакля жена может уловить дополнительный смысл. Ей чудится, например, что, высказывая определенную мысль, муж пытается взять реванш за свой проигрыш в их давнем споре или что он, хваля игру нравящегося актера, втайне пробует оправдать какой-то свой поступок перед женой… Возможно, ей это не только чудится: есть основания подозревать мужа в манипуляции (под прикрытием духовного общения он пытается психологически или житейски «обыграть» жену). В ответ она может уколоть его  ироническим замечанием или обидным намеком, что окажется на этот раз манипуляцией с ее стороны. Он, со своей стороны, может дать типично примитивную реакцию в виде грубой вспышки гнева. Если она ответит тем же, общение быстро соскользнет с духовного уровня на примитивный или манипулятивный. Дорожа  захватывающим и необыденным разговором, оба, однако, могут за счет юмора, великодушия и взаимной душевной теплоты перевести общение на игровой уровень, а затем вернуться на духовный.

Все это настолько типично для контакта двух привязанных друг к другу людей, что не нуждается, пожалуй, в подобных иллюстрациях и комментариях. Иллюстрацией может служить вся мировая классика, а в особенности утонченная драматургия (образцами в этом смысле можно считать многие диалоги в пьесах А. П. Чехова и Б. Шоу). Из сказанного можно сделать вывод о том, что такое, собственно, культура общения: она не в том, чтобы вести диалог с постоянной оглядкой (не скатиться бы, мол, на уровень ниже конвенционального), а в том, чтобы на любом уровне, возникшем в реальном разговоре, у обоих собеседников сохранялась возможность подняться на конвенциональный и вышележащие уровни — вплоть до духовного.

Вот почему культура общения не может быть сведена к своду правил (подобных правилам хорошего тона); она обеспечивается интеллектуальной, эмоциональной и нравственной развитостью  личностей, вступающих в контакт. Такие личности способны к ском- муникативной импровизации» и следуют лишь ограниченному числу справил», которые, впрочем, усвоены до степени автоматизмов. Их общение всегда творчество, и, пожалуй, высоты, достигаемые в таком творчестве, ничуть не менее ценны, чем достижения в искусстве, хотя и не оставляют после себя «произведения»…

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс



Комментирование закрыто.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ САЙТ
Освітній психологічний сайт містить корисну інформацію (статті, методички, тести) для всіх, хто навчається та цікавиться психологією
Любое использование материалов сайта разрешено только с указанием активной ссылки на источник http://psichology.com.ua

Архивы

Счетчик

Статистика сайта